Питер Мейл. Год в Провансе

По итогам Национальной британской книжной премии (англ.) «Год в Провансе» был назван лучшей туристической книгой 1989 года, а Питер Мейл — лучшим автором 1992 года.

Люберон, Прованс, Франция

Питер Мейл и его жена сделали то, о чем большинство из нас лишь мечтает: наплевав на рассудительность и здравомыслие, они купили в Провансе старый фермерский дом и начали в нем новую жизнь. Первый год в Любероне, стартовавший с настоящего провансальского ланча, вместил в себя еще много гастрономических радостей, неожиданных открытий и порой очень смешных приключений. 

ОКТЯБРЬ


Человек внимательно вглядывался в мох и легкую поросль травы на корнях старого дуба. На одной ноге у него был высокий зеленый сапог, а на другой — кроссовка. В руках он держал длинную палку и синюю пластиковую корзину.

Вдруг человек шагнул вперед обутой в сапог ногой и, сделав резкий выпад, ткнул палкой в мох и сразу же отдернул ее. Он был похож на фехтовальщика, ожидающего быстрого и опасного ответа на свою атаку. Потом еще один шаг резиновой ногой, выпад, отступление, еще выпад. Он был так увлечен этой дуэлью, что долго не замечал, что я не менее увлеченно наблюдаю за ним с тропинки. Потом одна из собак не выдержала, подошла к нему поближе и с интересом понюхала ту ногу, что была в кроссовке.

Человек вздрогнул, подпрыгнул — merde!  — и смутился, увидев меня и собак. Я извинился за то, что мы напугали его.

— А я уж подумал, на меня напали.

Интересно, кто, по мнению человека, стал бы нюхать его ногу, перед тем как напасть? Я спросил, что он ищет.

— Les champignons, [174] — ответил человек, показывая мне корзинку.

Такой ответ удивил и немного обеспокоил меня. Конечно, я знал, что Люберон — это странное место, где происходят странные вещи и живут странные люди. Но чтобы грибы нападали на взрослого человека?! Я поинтересовался, действительно ли они так опасны.

— Есть даже смертельные, — ответил человек.

Это-то я знал и без него, но все-таки не мог понять, зачем понадобились резиновый сапог и манипуляции с палкой. Рискуя показаться очередным городским дурачком, я все-таки указал на обутую в сапог ногу и спросил:

— А это для защиты?

— Mais oui.

— А против чего?

Человек похлопал своей деревянной шпагой по голенищу и сразу же стал похож на д'Артаньяна с пластиковой корзиной. Сделав еще один выпад в сторону кустика тимьяна, он подошел ко мне ближе.

— Les serpents,  — объяснил он страшным шепотом. — Они как раз готовятся к зиме. Стоит змей потревожить, и они — ш-ш-ш! — нападают. Может плохо кончиться.

Он показал мне содержимое своей корзины, добытое с риском для жизни и конечностей. Мне все эти дары леса, среди которых встречались даже темно-синие и ярко-оранжевые экземпляры, показались жутко ядовитыми. Они были совсем непохожи на приличные кремово-белые шампиньоны, продающиеся в магазинах. Незнакомец поднес корзинку к самому моему носу, и я вдохнул то, что он называл «экстрактом гор». К моему удивлению, запах был хороший — богатый, земной, съедобный, — и я вгляделся в грибы попристальнее. Я уже неоднократно видел все их в лесу и из-за ядовитой окраски полагал, что они сулят мгновенную смерть. Мой новый знакомый в сапоге заверил меня, что они не только безопасны, но и очень вкусны.

— Но, — указал он, — надо уметь отличать ядовитые. Их всего два-три вида. Если не уверены, лучше отнести их в аптеку.

Раньше мне никогда не приходило голову, что, перед тем как попасть в омлет, грибы должны пройти клиническую проверку, но, поскольку жизнью французов управляет желудок, в этом нет ничего странного.

Во время следующего визита в Кавайон я обошел все тамошние аптеки. Как я и ожидал, они все временно превратились в грибные консультационные центры. В витринах, где раньше были выставлены хирургические бандажи и картинки, на которых юные красотки боролись с целлюлитом на худых загорелых бедрах, теперь висели таблицы с изображением и описанием грибов. Некоторые аптеки пошли еще дальше и завалили все прилавки грибными справочниками и энциклопедиями.

Я видел, как люди с испачканными землей сумками предъявляли их содержимое эксперту в белом халате с такой тревогой, словно сдавали анализы на редкое и опасное заболевание. Аптекарь с серьезным и строгим видом рассматривал предъявленную ему добычу и выносил приговор. Подозреваю, что это занятие нравилось ему гораздо больше, чем продажа клистиров и средств для укрепления печени. Я так увлекся наблюдением за нравами, что чуть было не забыл о цели своего визита в Кавайон. Я приехал сюда не для того, чтобы шляться по аптекам, а чтобы купить хлеб в местном хлебном храме.

Жизнь во Франции превратила нас с женой в настоящих хлебоманов, и ежедневный процесс выбора и покупки выпечных изделий доставлял нам неизменное удовольствие. Деревенская пекарня в Менербе работала когда хотела — «Мадам откроет, когда закончит свой toilette », — заявили мне как-то, — и именно поэтому мы решили попробовать булочные и в других деревнях. Первый же опыт стал для нас настоящим откровением. Много лет мы считали хлеб более-менее стандартным и довольно скучным продуктом, а теперь словно открыли его заново.

Мы попробовали и плотные буханки из Люмьера, более плоские и тяжелые, чем обычный baguette,  и boules [175] с темно-коричневой корочкой из Кабрьера, большой, как расплющенный футбольный мяч. Мы узнали, какой хлеб может храниться день и больше, а какой черствеет через три часа; из какого получаются самые вкусные croutons, [176] а какой лучше намазывать rouille [177] и макать в рыбную похлебку. Мы сначала удивлялись, а потом привыкли к тому, что шампанское выставляется на витрину вместе с пирожными или крошечными пирожками, которые пекутся каждое утро, а к полудню все оказываются проданными.

У большинства пекарен имелся свой фирменный знак, отличающий их изделия от стандартной продукции из супермаркетов: небольшое изменение обычной формы батона или лишняя хрустящая завитушка, особый орнамент на корочке внизу — так пекари-художники подписывали свои произведения. Скоро мы совершенно забыли, что на свете существует нарезанный, упакованный, испеченный машиной хлеб.

В Кавайоне работают семнадцать пекарен, зарегистрированных в Pages Jaunes, [178] но нам сказали, что одно из этих заведений превосходит все остальные как качеством, так и выбором продукции. «Ше Озе», уверяли нас, это настоящий palais de pain, [179] там выпечка и поедание изделий из теста возведены в статус религии.

Когда на улице было тепло, на тротуаре перед пекарней расставляли столы и столики, и тогда местные матроны могли, сидя за чашечкой горячего шоколада с миндальным печеньем или клубничным пирожным, не торопясь решить, какой хлеб они выберут к сегодняшнему ланчу и обеду. Чтобы помочь им сделать выбор, Озе печатает подробнейшее хлебное меню: Carte de Pain.  Я взял его с прилавка, заказал чашку кофе, уселся на солнышке и начал читать.

Для меня это меню стало очередным шагом в познании Франции. Оно не только познакомило меня с видами хлеба, о существовании которых я раньше не подозревал, но и с величайшей точностью и твердостью обозначило, для какого блюда каждый из них предназначен. Закуску к aperitif  я должен был выбрать между крошечными квадратными toasts, pain surprise, [180] посыпанным мелко нарубленным беконом, или вкуснейшими feuillets sales. [181] Это было несложно. Гораздо труднее становилось, когда дело доходило до основных блюд. Допустим, я хотел начать с crudites. [182] Тогда мне пришлось бы делать выбор между луковым хлебом, чесночным хлебом, хлебом с оливками или хлебом с рокфором. Чересчур сложно? Тогда лучше начать с морепродуктов, потому что к ним, по авторитетному утверждению Озе, полагался только один хлеб — тонко нарезанный ржаной.

Далее столь же безапелляционно мне сообщалось, какой хлеб я должен есть с charcuterie, [183] фуа-гра, с супом, с белым и красным мясом, дичью с перьями и дичью с мехом, копченым мясом, смешанными салатами (не путать с отдельно перечисленными салатами зелеными!) и с сырами разной твердости. Я насчитал восемнадцать видов хлеба, окончательно растерялся и пошел в магазин, чтобы проконсультироваться у мадам. Что она посоветует к телячьей печени?

Мадам несколько раз прошлась вдоль полок и наконец выбрала похожий на обрубок полена темно-коричневый banette.  Отсчитывая сдачу, она рассказала мне о ресторане, где шеф-повар подает особый хлеб к каждому из пяти блюд в своем меню. Вот человек, который разбирается в хлебе, похвалила она. Не то что некоторые.

Массо пребывал в лирическом настроении. Он только что вышел из дома и направлялся в лес, чтобы кого-нибудь убить, когда мы повстречались с ним на склоне, выходящем на виноградники. С ружьем под мышкой и желтой сигаретой в уголке рта он стоял и любовался долиной.

— Вы только посмотрите на этот виноград, — подозвал он меня. — Природа надела свой самый прекрасный наряд.

Эффект от этого неожиданно поэтического наблюдения оказался несколько смазанным, потому что Массо тут же громко прочистил горло и сплюнул, но он был совершенно прав: от этих бесконечных, залитых солнцем пурпурных, желтых и ржавых полей трудно было отвести взгляд. Весь виноград уже собрали, и ни люди, ни трактора не мешали нам любоваться пейзажем. Теперь работа на виноградниках возобновится, только когда опадут листья и настанет пора обрезать старую лозу. А сейчас здесь царило мирное межсезонье — уже не лето, но еще не осень.

Я спросил у Массо, как идут дела с продажей дома. Может, какая-нибудь славная немецкая пара, стоявшая поблизости лагерем, влюбилась в него и захотела купить?

Массо ощетинился при упоминании о немецких туристах:

— Эти голодранцы никогда не смогут купить такой дом, как мой. Да и в любом случае я снимаю его с продажи до девяносто второго года. Сами увидите: когда границы отменят, все они бросятся сюда покупать дома — англичане, бельгийцы… — Он махнул рукой, включая в этот список и все остальные страны Общего рынка. — Вот тогда-то цены и подскочат. Недвижимость в Любероне станет tres recherchees. [184] Даже за ваш маленький домик можно будет получить пару миллионов.

Я уже не раз слышал, как о девяносто втором годе говорят как о времени, когда на Прованс хлынут потоки иностранных денег, ибо именно в этом году произойдет окончательное объединение стран Общего рынка. Национальности будут забыты, и все мы станем одной дружной европейской семьей. Финансовые ограничения отпадут, и что тогда станут делать испанцы, итальянцы и все прочие? Правильно, все они, размахивая чековыми книжками, кинутся в Прованс и начнут покупать дома.

Так думали очень многие, хотя я и не понимал, почему что-то подобное должно случиться. В Провансе и так живет довольно много иностранцев, и все они купили здесь дома без особых проблем. А что касается разговоров о европейской интеграции, то сомнительно, что одна подпись на бумаге способна отменить соперничество, дипломатические свары, бюрократические проволочки и бессовестную борьбу за особые привилегии, которыми все страны — а в особенности Франция — не брезгуют, когда им это выгодно. Через пятьдесят лет, возможно, что-нибудь и изменится, а к девяносто второму году вряд ли.

Но Массо твердо верил в грядущее благоденствие. В девяносто втором году он продаст свой дом и удалится на отдых или, может быть, купит маленький табачный магазинчик в Кавайоне. Я спросил, что же он станет делать с тремя своими злющими псами, и на минуту мне показалось, что Массо сейчас разрыдается.

— Они не смогут жить в городе, — горько вздохнул он. — Придется их пристрелить.

Несколько минут он шел вместе со мной по тропинке и немного взбодрился, вспомнив, что уже скоро разбогатеет. И, кстати, самое время. Человек, всю жизнь тяжело проработавший, имеет право отдохнуть. Он должен провести старость в покое и комфорте, а не ломать спину, работая на земле. Земля, принадлежавшая Массо, славилась по всей долине своей неухоженностью, но он всегда разглагольствовал о ней как о чем-то среднем между садами Версаля и вылизанными виноградниками Шато-Лафита. Потом он свернул с тропинки и отправился в лес терроризировать каких-нибудь несчастных птах, грубый, жадный и хитрый старый врун. За прошедшие месяцы я искренне привязался к нему.

Тропинка была щедро усыпана отстрелянными гильзами. Их оставили те, кого Массо презрительно именовал chasseurs du sentier  — «тропиночными охотниками» — и считал жалкими размазнями, которые боятся промочить в лесу ноги и надеются, что глупая птица сама угодит под их выстрел. Кроме гильз попадались раздавленные сигаретные пачки, пустые банки из-под сардин и бутылки — сувениры, оставленные любителями природы, теми самыми, что постоянно жаловались на туристов, загадивших весь Люберон. Видимо, им казалось, что мусор, оставленный ими самими, не представляет угрозы для окружающей среды. Они были порядочными поросятами, эти провансальские охотники.

Вернувшись домой, я застал небольшую конференцию, проходящую вблизи электрического счетчика, что скрывался за деревьями на заднем дворе. Представитель ЭДФ[185] открыл его, чтобы снять показания, и обнаружил, что в счетчике поселилась большая колония муравьев. Разглядеть цифры и подсчитать, сколько электричества мы израсходовали, было невозможно. Муравьев следовало срочно прогнать. К моей жене и человеку из ЭДФ тотчас же присоединился Меникуччи, который, как мы подозревали, поселился у нас в бойлерной.

— Oh la la.  — Он наклонился, чтобы получше рассмотреть счетчик. — Ils sont nombreux, les fourmis. [186]

На этот раз Меникуччи нисколько не преувеличил. Муравьев было столько, что они казались одной сплошной массой, заполнившей весь ящичек для счетчика.

— Я к ним и пальцем не притронусь, — решительно заявил человек из ЭДФ. — Они забираются в одежду и потом кусаются. Прошлый раз, когда я вытряхивал муравьев из счетчика, они остались со мной до самого вечера. — Он посмотрел на шевелящуюся массу, задумчиво постучал отверткой по зубам, а потом повернулся к Меникуччи: — У вас есть паяльная лампа?

— Я водопроводчик. Конечно, у меня есть паяльная лампа!

— Bon.  Тогда мы попробуем их оттуда выжечь.

Меникуччи посмотрел на него с ужасом. Он даже шагнул назад и перекрестился. Затем хлопнул себя по лбу. Он поднял указательный палец к небу жестом, означающим либо крайнее несогласие, либо намерение прочитать лекцию, либо и то и другое.

— Я не верю своим ушам! Что вы сейчас сказали? Паяльная лампа? А вы знаете, какой ток проходит по этому кабелю?

— Я электрик. Разумеется, я знаю, — обиделся представитель ЭДФ.

Меникуччи фальшиво изобразил удивление:

— Ah bon?  Ну тогда вы, наверное, знаете, что случится, если загорится кабель под током?

— Да я осторожно.

— Осторожно! Осторожно! Mon Dieu,  мы все можем погибнуть вместе с муравьями.

Человек из ЭДФ сунул отвертку в карман и скрестил руки на груди:

— Ну и прекрасно. Лично я к муравьям не притронусь. Убирайте их сами.

Меникуччи на минуту задумался, а потом повернулся к моей жене с видом фокусника, готовящего свой коронный номер:

— Не могла бы мадам принести нам лимоны, штуки две или три, и ножик?

Мадам помощница фокусника сбегала на кухню и тут же вернулась с ножом и лимонами, и Меникуччи разрезал каждый на четыре части.

— Этой astuce [187] меня научил один очень старый человек, — загадочно проговорил он и пробормотал себе под нос еще что-то не особенно любезное о дураках и паяльных лампах. Представитель ЭДФ обиженно фыркал под деревом.

Разрезав лимоны, Меникуччи приблизился к счетчику и начал осторожно поливать его цитрусовым соком. Время от времени он останавливался, чтобы проверить, как эти кислые потоки нравятся муравьям. Те в панике покидали ящик, толкаясь и карабкаясь друг на друга. Меникуччи торжествовал.

— Voila, jeune homme,  — снисходительно обратился он к представителю ЭДФ. — Муравьи не выносят лимонного сока. Так что сегодня вы научились чему-то новому и полезному. Если будете класть нарезанный лимон рядом со счетчиком, они никогда в нем не поселятся.

Демонстрируя черную неблагодарность, человек из ЭДФ тут же стал жаловаться на то, что счетчик стал липким от сока.

— Лучше липкий, чем сгоревший дотла, — парировал Меникуччи и отправился к своему котлу. — Beh oui.  Лучше липкий, чем сгоревший.

Стояло классическое бабье лето: днем мы еще купались, а по вечерам разводили огонь в камине. Но как-то ночью все кончилось с типичной для Прованса внезапностью. Мы легли спать в одном времени года, а проснулись в другом.

Дождь начался около полуночи и продолжался до следующего вечера. Это были не теплые и жирные летние капли, а сплошной серый поток. Он заливал виноградники, прибивал к земле кусты и превращал цветочные клумбы в густую грязь, а грязь — в коричневые реки. Прекратился он уже в сумерках, и мы пошли посмотреть на нашу подъездную дорогу или, вернее, на то место, где она была еще накануне.

Она уже пострадала во время августовской грозы, но тогдашние промоины показались мелкими царапинами по сравнению с тем, что мы увидели сейчас. На месте дорожки остался только ряд глубоких кратеров, а весь смытый с нее песок и гравий мокрыми, неопрятными кучами лежал на асфальтовой дороге и на дынном поле напротив дома. Выглядело все это хуже, чем покрытое воронками минное поле, и только человек, ненавидящий свою машину, рискнул бы проехаться по ней вниз к шоссе. Нам стало ясно, что без бульдозера и без нескольких тонн нового гравия здесь не обойтись.

Я позвонил месье Меникуччи. За последние месяцы мы привыкли считать его чем-то вроде живых «Желтых страниц», а поскольку к нашему дому он относился как в некотором роде к своей собственности, то и советы его часто оказывались исключительно ценными. Он внимательно выслушал историю о погибшей дорожке, лишь изредка вставляя сочувственные восклицания — quelle catastrophe!  — и давая понять, что понимает всю глубину постигшего нас несчастья.

Я замолчал и услышал, как Меникуччи бормочет, мысленно составляя список необходимых материалов и оборудования:

— Une bulldozer, bien sur, un camion, une montagne de gravier, un compacteur… [188] — Потом он промычал какой-то музыкальный отрывок, вероятно помогающий мыслительному процессу, и наконец нашел решение: — Bon.  Тут есть один юноша, сын наших соседей, он со своим бульдозером творит чудеса, и цены у него вполне приличные. Его зовут Санчес. Я попрошу его завтра заехать к вам.

Я напомнил Меникуччи, что заехать к нам на обыкновенной машине невозможно.

— Ничего, он к этому привык, — заверил меня тот. — У него мотоцикл со специальными колесами. Он проезжает везде.

Следующим утром я наблюдал, как Санчес крутит слалом на бывшей подъездной дорожке. Он ловко объезжал все кратеры и приподнимался на седле, когда под колеса попадались кучи земли. Внешний вид юноши являл собой чистейший образец moto chic:  у него были черные волосы, черная кожаная куртка и черный мотоцикл. Лицо скрывали огромные очки с зеркальными стеклами. Интересно, знаком ли он со стильным месье Фруктусом? Они отлично смотрелись бы вместе.

За двадцать минут Санчес успел пешком обойти все наше минное поле, подсчитать стоимость работ, заказать по телефону гравий и пообещать, что вернется с бульдозером через два дня. Все это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, и мы засомневались. Когда вечером позвонил наш штатный спасатель Меникуччи, я сказал ему, что мы поражены деловитостью молодого человека.

— Это у них семейное, — объяснил Меникуччи. — его отец стал миллионером на дынях, а сын сделает миллионы на своем бульдозере. Они очень серьезные люди, хотя и испанцы.

Он рассказал, что Санчеc-pere [189] приехал во Францию совсем молодым в поисках работы и скоро научился выращивать самые ранние и самые вкусные дыни во всем Провансе. Сейчас он так богат, что работает только два месяца в году и всю зиму живет в Аликанте.

Санчес-fils [190] прибыл точно как обещал и весь день разглаживал наш участок своим бульдозером. При этом он перераспределил несколько тонн земли и делал это с таким артистизмом, что я, забыв о своих делах, следил за его работой. В самом конце он прошелся по будущей дорожке гигантской расческой и пригласил нас полюбоваться. На идеально ровную поверхность страшно было ступить, а кроме того, Санчес придал дорожке небольшой изгиб, чтобы все следующие дожди скатывались с нее прямо в виноградник.

— C'est bon? [191]

Лучше, чем парижское шоссе, горячо заверил его я.

— Bieng.Je revieng demaing. [192]

Он забрался в башню своего бульдозера и удалился со скоростью пятнадцать миль в час. Завтра привезут гравий.

Первой машиной, оставившей след на нашей причесанной дорожке, оказался грузовичок, который на следующее утро с трудом вскарабкался к самому дому, немного подрожал и с облегчением остановился. Судя по виду, он был еще дряхлее, чем грузовик Фостена: задняя подвеска совсем ослабла, и ржавая выхлопная труба почти касалась земли. Мужчина и женщина, одинаково круглолицые и загорелые, стояли рядом с машиной и с интересом рассматривали наш дом. Вероятно, очередные сезонные рабочие надеются еще немного подзаработать, перед тем как двинуться дальше на юг.

Пожилая пара казалась очень славной, и мне стало их жалко.

— К сожалению, весь виноград уже собран, — развел я руками.

Мужчина улыбнулся и кивнул:

— Ну и хорошо. Вам повезло, что вы успели до дождя. — Он показал на лес за домом: — Там, наверное, много грибов?

Да, подтвердил я, много.

Они явно не собирались уезжать, и я предложил им оставить грузовик у дома и отправиться за грибами.

— Нет, нет, — покачал головой мужчина. — Мы сегодня работаем. Наш сын уже едет сюда с гравием. — Миллионер открыл заднюю дверь грузовичка и вытащил оттуда большую совковую лопату и деревянные грабли с редкими зубьями. — А все остальное пусть выгружает сам, — ухмыльнулся он. — Я не хочу отдавить себе пальцы.

Я заглянул в кузов и обнаружил там миниатюрный паровой каток, compacteur.

Пока мы ждали их сына, месье Санчес рассуждал о жизни и поисках счастья. Даже теперь, когда в этом нет необходимости, он любит иногда поработать руками. Все хлопоты с дынями заканчиваются к июлю, и потом ему становится скучно. Богатым быть приятно, кто спорит, но одного этого мало для счастья. А раз он любит физический труд, почему бы не помочь сыну?

Никогда раньше на меня не работал миллионер. И никогда раньше я не испытывал к ним особой симпатии, но этот мне очень понравился. Санчес-младший вываливал на нашу дорожку все новые и новые кучи гравия, отец раскидывал их лопатой, а мать разравнивала деревянными граблями. Потом из кузова грузовика достали compacteur,  похожий на большую детскую коляску с ручками. Санчес-сын неторопливо возил его вверх и вниз по дорожке и командовал родителями: подсыпать лопату гравия здесь, пройтись граблями там, беречь ноги, не наступать на кусты.

Семья работала дружно и весело, и еще до сумерек от нашего дома до шоссе спускалась безупречная, утрамбованная желтая лента дорожки, достойная победы в конкурсе красоты, проводимом Союзом бульдозеристов. Compacteur  водрузили обратно в кузов, родители сели в кабину, а молодой Санчес сказал, что с меня причитается меньшая сумма, чем он предварительно называл, и сегодня вечером он все точно подсчитает, а завтра его отец завезет мне счет.

На следующее утро, проснувшись, я обнаружил у дома незнакомую машину. Водителя не было ни внутри, ни поблизости, и я решил, что это очередной охотник поленился подниматься по склону пешком.

Мы уже заканчивали завтракать, когда в окно постучались, и я увидел круглое загорелое лицо месье Санчеса. Он отказался войти в дом, сославшись на свои грязные сапоги, сообщил, что ходит по лесу уже с шести утра и принес нам подарок. Из-за спины он извлек старую клетчатую кепку, с верхом наполненную грибами. Потом месье Санчес поделился с нами своим любимым рецептом — оливковое масло, сливочное масло, чеснок, мелко нарубленная петрушка — и рассказал страшную историю о семье из трех человек, насмерть отравившихся ядовитыми грибами. Утром, когда их нашел сосед, они все еще сидели вокруг стола с широко открытыми, застывшими глазами — месье Санчес продемонстрировал нам, как это выглядело, закатив глаза под самые брови, — разбитые параличом и уже холодные. Но мы можем не волноваться, заверил он нас. Он жизнью ручается за каждый гриб, находящийся в кепке. Bon appetit!

Мы с женой ели грибы вечером и время от времени поглядывали друг на друга, проверяя, не закатываются ли глаза и не начинается ли паралич. Лесные грибы оказались настолько вкуснее обычных шампиньонов, что мы решили потратиться на грибной справочник и купить на двоих пару противозмеиных сапог.

Если ремонт в вашем доме затягивается, неизбежно наступает момент, когда вы готовы пожертвовать всеми своими дизайнерскими задумками и эстетичесними принципами ради того, чтобы все поскорее закончилось. Это желание становится все острее с каждой новой задержкой и проволочкой: плотник отхватывает себе кончик пальца, кто-то угоняет грузовик строителей, маляр заболевает la grippe,  арматура, заказанная еще в мае на июнь, прибывает только в сентябре, и все это время бетономешалка и кучи щебня, лопаты и кирки остаются частью вашей жизни. Летом, разморенные жарой и солнцем, мы довольно спокойно относились к незаконченному строительству в доме. Но погода испортилась, мы стали проводить в нем больше времени, и спокойствие сменилось раздражением.

Вместе с архитектором Кристианом, мы прошлись по всем комнатам, чтобы установить, что еще осталось сделать и сколько времени это может занять.

— Normalement,  — сказал Кристиан, очаровательный человек и большой оптимист, — здесь работы всего на неделю. Кое-что должны доделать строители, потом штукатур, потом два дня — маляр, et puis, voila Termine. [193]

Его слова вселили в нас надежду. Мы признались Кристиану, что за последнее время случались черные моменты, когда мы представляли себе, как просыпаемся на Рождество все еще посреди строительной площадки.

В ужасе Кристиан воздел к небу все, что мог, — руки, брови и плечи. Что за мысли? Просто непостижимо, почему эти простые заключительные работы так растянулись. Он немедленно обзвонит всех членов своей бригады и организует неделю интенсивного труда в нашем доме. Скоро все изменится. Нет, не изменится, а закончится!

Они начали приходить к нам по одному и в разное время: Дидье с Пенелопой в семь утра, электрик перед ланчем, а штукатур Рамон как раз к вечерней рюмочке. Они приходили не для того, чтобы работать, а чтобы посмотреть на будущую работу. Все они искренне удивлялись тому, что ремонт так затянулся, как будто ответственность за это несли какие-то совсем другие люди. Каждый из них по секрету пожаловался нам, что ему, к сожалению, постоянно приходилось ждать, пока работу закончат другие. Но когда мы опять поминали Рождество, все они покатывались со смеху. До Рождества еще куча времени. К Рождеству они могут построить новый дом. Но все они единодушно не желали называть точную дату.

Так когда же вы придете, спрашивали мы.

Скоро, скоро, обещали они.

Нам пришлось удовлетвориться этим обещанием. Мы вышли на крыльцо, полюбовались на бетономешалку, несущую караул у парадной двери, и представили на ее месте зеленый кипарис.

Скоро, скоро.

Примечания:

174

Грибы (фр.).

175

Здесь: плоский хлеб (фр.).

176

Гренки (фр.).

177

чесночный майонез с красным перцем (фр.).

178

«Желтые страницы» (фр.).

179

Дворец хлеба (фр.).

180

Тосты, хлеб-сюрприз (фр.).

181

Соленые листочки (фр.).

182

Закуска из сырых овощей в соусе (фр.).

183

Колбасы (фр.).

184

Пользоваться огромным спросом (фр.).

185

Electricite de France — государственная энергетическая компания.

186

Их так много, этих муравьев (фр.).

187

Хитрость (фр.).

188

Бульдозер, разумеется, грузовик, куча гравия, дорожный каток… (фр.)

189

Отец (фр.).

190

Сын (фр.).

191

Нормально? (фр.)

192

Хорошо. Я вернусь завтра (искаж. фр.).

193

Вот и все. Конец (фр.).

 

e-max.it, posizionamento sui motori

Питер Мейл. Год в Провансе

  • Год в Провансе. Январь +

    Дженни, с любовью и благодарностью ЯНВАРЬ Тот новый год начался для нас с ланча. Традиционное празднование с его ночным обжорством, Читать далее...
  • Год в Провансе. Февраль +

    ФЕВРАЛЬ Как правило, первая страница нашей газеты «Le Provencal»  посвящена превратностям судьбы местной футбольной команды, самовосхвалениям мелких политиков, драматичным отчетам Читать далее...
  • Год в Провансе. Март +

    МАРТ Миндальное дерево осторожно зацветало. Дни стали длинными, а закаты — розовыми и изумительно красивыми. Охотничий сезон закончился: собаки и Читать далее...
  • Год в Провансе. Апрель +

    АПРЕЛЬ Тем утром небо было удивительно синим, а над самой землей еще висел туман, похожий на мокрые простыни. Собаки возвращались Читать далее...
  • Год в Провансе. Май +

    МАЙ День Первого мая начался с отличного восхода, как и положено государственному празднику, и мы решили отметить его приобщением к Читать далее...
  • Год в Провансе. Июнь +

    ИЮНЬ Местный рекламный бизнес переживал самый настоящий бум. Любая машина, припарковавшаяся у рынка больше чем на пять минут, становилась мишенью Читать далее...
  • Год в Провансе. Июль +

    ИЮЛЬ Мой друг снял дом в Раматюэле, в нескольких километрах от Сен-Тропе. Несмотря на страх перед летними пробками и озверевшими Читать далее...
  • Год в Провансе. Август +

    АВГУСТ — Ходят слухи, — поведал мне Меникуччи, — что Брижит Бардо уехала из Сен-Тропе и купила дом в Руссильоне. Читать далее...
  • Год в Провансе. Сентябрь +

    СЕНТЯБРЬ Население Люберона заметно сократилось за одну ночь. Почти все residences secondaires [149] — и среди них несколько прекрасных старых Читать далее...
  • Год в Провансе. Октябрь +

    ОКТЯБРЬ Человек внимательно вглядывался в мох и легкую поросль травы на корнях старого дуба. На одной ноге у него был Читать далее...
  • Год в Провансе. Ноябрь +

    НОЯБРЬ Французский крестьянин очень изобретателен и терпеть не может, когда что-нибудь пропадает зря. Он не любит выбрасывать старые вещи, потому Читать далее...
  • Год в Провансе. Декабрь +

    ДЕКАБРЬ Фургон почтальона на опасной скорости влетел на стоянку за нашим домом, лихо развернулся, сдал назад и о стену гаража Читать далее...
  • 1