Питер Мейл. Год в Провансе

По итогам Национальной британской книжной премии (англ.) «Год в Провансе» был назван лучшей туристической книгой 1989 года, а Питер Мейл — лучшим автором 1992 года.

Люберон, Прованс, Франция

Питер Мейл и его жена сделали то, о чем большинство из нас лишь мечтает: наплевав на рассудительность и здравомыслие, они купили в Провансе старый фермерский дом и начали в нем новую жизнь. Первый год в Любероне, стартовавший с настоящего провансальского ланча, вместил в себя еще много гастрономических радостей, неожиданных открытий и порой очень смешных приключений. 

НОЯБРЬ


Французский крестьянин очень изобретателен и терпеть не может, когда что-нибудь пропадает зря. Он не любит выбрасывать старые вещи, потому что знает, что в один прекрасный день лысая тракторная покрышка, зазубрившаяся коса, сломанная подкова и коробка передач, снятая с грузовика «рено» сорок девятого года выпуска, очень ему пригодятся и, возможно, спасут от необходимости залезать в глубокий и темный карман, где он хранит свои деньги.

Хитроумное приспособление, которое я обнаружил как-то утром на краю нашего виноградника, вполне могло бы стать ржавым памятником крестьянской изобретательности. Столитровая жестяная бочка из-под бензина была установлена на раму, слаженную из старых тонких труб. Спереди к ней было приделано колесо, скорее овальное, чем круглое, а сзади торчали две ручки разной длины. По утверждению Фостена, изделие называлось brouette de vigneron [194] — тачка, с минимальными затратами сооруженная специально к сезону обрезки лозы.

Осенние ветры уже давно сорвали с винограда все листья, и перепутанные побеги напоминали мотки коричневой колючей проволоки. До весны их все необходимо было срезать, оставив лишь главный стебель. Обрезки лозы, sarments,  для использования в сельском хозяйстве не годились: они были слишком волокнистыми и жесткими, чтобы за зиму перегнить в земле, и их было слишком много, для того чтобы просто оставить их в проходах между рядами. Поэтому приходилось их сжигать, для чего и потребовалась brouette de vigneron.

Она представляла собой простейший мобильный инсинератор. На дне металлической бочки разводился огонь, в огонь бросались sarments,  и тачку катили к следующему кусту. Когда бочка оказывалась полной, ее опрокидывали, зола высыпалась на землю, и процесс продолжался. Просто и эффективно.

Возвращаясь в сумерках домой, я заметил тонкий столбик голубого дыма, поднимающийся из угла виноградника, а потом увидел и Фостена с тачкой. Он выпрямился и потер спину; его рука была жесткой и холодной.

— Красиво, да? — Фостен кивнул на ряды уже подстриженного винограда. — Мне нравится, когда они такие аккуратные.

Я попросил его оставить мне немного обрезанной лозы для барбекю. Я вспомнил, что как-то в Нью-Йорке, в магазине, именующем себя гастрономическим бутиком, я видел в продаже «Подлинные обрезки виноградной лозы», которые должны были «придать вашему барбекю неповторимый аромат». Небольшие пучки, кокетливо перевязанные соломенной ленточкой, стоили по два доллара. Фостен не поверил своим ушам.

— И люди их покупают?

Он еще раз оглянулся на виноградник, прикинул в уме, сколько сотен долларов он сегодня сжег, и сокрушенно потряс головой. Еще один жестокий удар судьбы. Он пожал плечами:

— C'est curieux. [195]

Нашему другу, жившему в самом сердце Кот-дю-Рона, чуть к северу от Вэзон-ля-Ромэн, была оказана большая честь — его приняли в Confrerie Saint-Vincent, [196] местный союз виноделов. Церемония посвящения, переходящая в обед, переходящий в танцы, должна была состояться в деревенском клубе. Вино будет литься рекой, а виноделы и их жены покажут себя во всей красе. Галстуки обязательны. Событие намечалось торжественное.

Несколько лет назад мы уже раз присутствовали на таком обеде в Бургундии. Две сотни людей в парадной одежде, важные и неловкие в начале вечера, уже к первому горячему блюду превратились в развеселую компанию, хором распевающую бургундские застольные песни. От того вечера у нас остались приятные, хотя и немного расплывчатые воспоминания о том, как по окончании обеда наклюкавшиеся виноделы сначала долго искали, а потом пытались открыть свои машины, в чем им помогали бесконечно любезные полицейские. Впервые в своей жизни мы оказались на празднике, официальной целью которого являлась массовая интоксикация участников, и нам это страшно понравилось. Всякий друг лозы — это и наш друг.

Деревенский клуб официально назывался «Salle des Fetes». [197] Это относительно современное здание, выстроенное с абсолютным пренебрежением к плотно обступившему его со всех сторон средневековью, было детищем безымянного и очень плодовитого французского архитектора, вероятно поставившего себе задачу обеспечить каждую деревню собственным бельмом на глазу. Оно представляло собой классическую кирпичную коробку, поставленную прямо на асфальт, начисто лишенную индивидуальности, но зато обильно украшенную неоновыми огнями.

В дверях нас приветствовали два розовощеких толстяка в белых рубашках, черных брюках и алых поясах. Мы объяснили, что приглашены новым Confrere.

— Bieng, being. Allez-y. [198] — Мясистые ладони потрепали нас по спинам и протолкнули в зал.

На возвышении у дальней стены стояли длинный стол и микрофон. Столики поменьше, уже накрытые к обеду, были расставлены вдоль трех других стен, а пространство посредине оставалось свободным. Сейчас там толпились виноделы и их друзья.

Шум в зале стоял оглушительный: мужчины и женщины, привыкшие переговариваться через весь виноградник, не умели убавлять громкость, и их голоса, способные перекричать мистраль, гулким эхом отражались от стен. Но хотя голоса и оставались полевыми, наряды в тот день были самыми что ни на есть парадными: темные костюмы и белоснежные рубашки с воротничками, туго врезающимися в обветренные шеи, у мужчин и яркие, замысловатые туалеты у женщин. Одна пара оделась просто с вызывающей роскошью: на жене сверкало и переливалось платье из серого стекляруса, и сзади к чулкам были пришиты маленькие серые перышки, трепещущие при ходьбе. Ее муж нарядился в белый пиджак, отороченный черным кантом, плиссированную рубашку с такой же отделкой и черные вечерние брюки. На этом его смелость или возможности, видимо, закончились, потому что ботинки были самыми обыкновенными, коричневыми, на толстой практичной подошве. Тем не менее мы решили, что во время танцев будем следить именно за этой парой.

Не без труда мы отыскали своего друга и его семью. Он растерянно и нервно крутил головой, и мы решили, что новый Confrere  немного робеет в столь торжественной обстановке. Однако скоро выяснилось, что проблема гораздо серьезнее.

— Я не вижу, где тут бар, — пожаловался он. — А вы?

Вдоль одной из стен стояли бочки с вином. На каждом столике красовались бутылки с вином. Мы находились в деревне, которую можно было бы утопить в Кот-дю-Рон, если одновременно опустошить все здешние cave.  Но бара в зале действительно не имелось. И тут же мы сделали еще одно встревожившее нас открытие: ни один из присутствующих виноделов не держал в руке бокала.

Украсть бутылку с ближайшего столика нам помешал только внезапно раздавшийся из колонок оглушительный звук фанфар. Десяток братьев в длинных плащах и широкополых шляпах поднялись на эстраду и заняли места за столом. Некоторые из них держали в руках пергаментные свитки, а один — очень толстую книгу. Ну вот сейчас-то, обрадовались мы, всем разольют вино и церемония начнется.

Мэр подошел к микрофону и произнес речь. Потом речь произнес старший Confrere.  Его помощник с толстой книгой тоже произнес речь. Вслед за этим одного за другим на эстраду начали вызывать новых братьев, и в честь каждого из них произносилась небольшая хвалебная речь. Новые братья, в свою очередь, отвечали на это речами, в которых благодарили за оказанную им честь. Голос нашего друга звучал неожиданно хрипло, и, возможно, все остальные списали это на волнение, но я-то знал, что все дело в жажде.

В конце нас всех попросили спеть хором песню Фредерика Мистраля, написанную на провансальском языке.

«Соиро santo е versanto,  — пели мы хвалу священному неиссякающему кубку. — A-de-reng beguen en troupo lou vin pur de nostre plant.  Выпьем все вместе вино, выращенное нашими руками». И, кстати, давно пора. Церемония заняла целый час, а у нас во рту еще не побывало ни капли.

С поразительной быстротой все расселись за столики, наполнили священные кубки, выпили и наполнили еще раз. Атмосфера в зале заметно потеплела, а мы наконец расслабились и занялись меню.

На первое нам были обещаны заливные куропатки; их головки, как выяснилось, продавались отдельно, стоили по два франка и использовались не на одном банкете. За куропатками следовал сибас, или морской волк, но все это было лишь предисловием, разминкой перед главным блюдом — говяжьим филе шароле en croute.  Но до того, как заняться говядиной, нам предстояло пройти одно смертельно опасное испытание под названием Trou Provencal [199] — шербет из marc,  лишь слегка разбавленного водой. Употреблять его, как нам объяснили, полагалось для того, чтобы очистить полость рта и вкусовые пупырышки, на деле же он не столько очищал, сколько надежно анестезировал полость рта, носовые проходы, а заодно и лобные пазухи. Однако повар знал, что делает. Когда прошел первоначальный шок, я тотчас же почувствовал сосущую пустоту в желудке — ту самую «trou»,  — которая позволяла надеяться, что мне удастся попробовать все блюда, перечисленные в меню.

Официанты внесли в зал говядину под звуки фанфар и два раза обошли с ней вокруг столиков, прежде чем разложить по тарелкам. Вместо белого вина в бокалы налили гордость местных виноделов — удивительно плотное и крепкое красное. Блюда продолжали сменять одно другое, в заключение подали суфле и шампанское, а потом пришло время танцевать.

Оркестр принадлежал к старой школе, не признающей музыку, под которую можно просто попрыгать — они желали видеть, как люди танцуют.  Было исполнено несколько вальсов, квикстепов и чего-то похожего на гавоты, но настоящим пиком вечера стало танго. Думаю, немногим довелось видеть, как пятьдесят или шестьдесят пар, находящихся в разной стадии опьянения, с подлинно южноамериканской страстью пытаются исполнять классические шаги, повороты и броски. Я никогда не забуду этого зрелища. Локти отбрасывались в стороны, головы, как на шарнирах, крутились направо и налево, каблуки щелкали, самые отчаянные пары на нетвердых ногах совершали броски из одного конца зала в другой, а неизбежные столкновения никого не смущали. Один тщедушный кавалер танцевал вслепую, уткнувшись лицом в декольте своей рослой партнерши. Пара в стеклярусе и плиссированной рубашке, слившись друг с другом в районе бедер и круто выгнув спины, рассекала толпу с грацией, достойной притонов Буэнос-Айреса.

Как ни странно, все обошлось без серьезных травм. Когда мы уходили во втором часу ночи, музыка все еще играла и пары, до отказа заполненные едой и вином, продолжали танцевать. Уже не в первый раз мы подивились крепости провансальских организмов.

На следующий день мы вернулись домой и обнаружили, что за время нашего отсутствия он изменился: ступеньки, ведущие к парадной двери, выглядели как-то непривычно. Через минуту нам стало ясно: исчезла бетономешалка, вот уже несколько месяцев украшавшая наше крыльцо.

Мы сочли это дурным знаком. Бетономешалка вызывала у нас острую ненависть, но все-таки она служила гарантией того, что рано или поздно Дидье и его строители вернутся. И вот, воспользовавшись отсутствием хозяев, они явились и тайком увезли нашу  бетономешалку, вероятно заключив шестимесячный контракт на строительство по ту сторону горного хребта. Надежда закончить ремонт к Рождеству стремительно таяла.

Кристиан, как всегда, ободрил и успокоил нас:

— Им пришлось ненадолго поехать в Мазан… срочная работа… крыша… домик… старушка вдова…

Мне стало стыдно. Что значат наши проблемы по сравнению с бедой вдовы, оставшейся без крыши над головой?

— Не волнуйтесь, — продолжал утешать меня Кристиан, — дня через два-три они вернутся и все закончат. До Рождества еще далеко.

Не так уж и далеко, подумали мы. Жена предложила похитить собаку Дидье, которую тот любил, наверное, даже больше, чем бетономешалку, и держать ее в заложниках до тех пор, пока они не закончат ремонт. Отличный план, но невыполнимый, потому что Пенелопа не отходила от хозяина ни на шаг. Ну, если не собаку, тогда, может, жену? Мы были готовы на все.

Недоделки наших строителей и особенно щели в кладке и незаделанные окна напомнили о себе сразу же, как только задул первый зимний мистраль. Он свирепствовал три дня, сгибал кипарисы так, что они образовывали зеленую букву «С», носил по полям обрывки пластика с бахчей, пытался сорвать с петель ставни и окна и завывал всю ночь напролет. От него невозможно было спрятаться, он бился в стены и норовил проникнуть в дом, и мы совсем упали духом.

— Хорошая погода для самоубийства, — заметил как-то утром Массо и выплюнул изо рта ус, загнанный туда мистралем. — Eh oui.  Если так будет продолжаться, несколько похорон нам обеспечены.

Конечно, продолжал он, это далеко не тот мистраль, что дул в годы его детства. Тогда он не утихал по нескольку недель подряд и творил странные вещи с мозгами. Массо поведал мне историю Арно, бывшего другом его отца.

Лошадь Арно была старой и замученной и уже не годилась для работы в поле. Он решил купить себе молодую здоровую лошадку и как-то ветреным утром отправился за пятнадцать километров в Апт, ведя за собой на поводе старую клячу. Покупатель на нее скоро нашелся, но хороших молодых кобыл на рынке в тот день не было, и Арно вернулся домой один. Он решил пойти в Апт в следующее воскресенье.

Мистраль дул не переставая всю неделю и в то самое воскресенье, когда Арно опять отправился на рынок. На этот раз ему повезло, и он купил большую, темной масти лошадь. Заплатить за нее пришлось в два раза больше той суммы, что он выручил за старую кобылу, но продавец объяснил, что он платит за молодость. У новой лошади впереди было еще много лет работы.

Арно с покупкой отправился обратно, и, когда до его фермы оставалось еще километра три, новая лошадь вдруг оборвала повод и унеслась прочь. Арно бежал за ней, сколько у него хватило сил. Он искал ее в роще и на виноградниках, кричал, срывая голос, ругался, проклинал мистраль, сбивший кобылу с толку, свою злую судьбу и потерянные деньги. Только когда совсем стемнело, он пошел домой. Без лошади он не сможет работать и умрет в бедности.

Жена встретила его у ворот и рассказала об удивительном происшествии: большая, темной масти лошадь прибежала к ним на ферму и сама зашла в конюшню. Женщина дала ей воды и заперла дверь, чтобы та не сбежала.

Арно взял фонарь и пошел взглянуть на лошадь. С головы у нее свисал обрывок повода. Арно потрогал ее шею, и его пальцы стали черными. В свете фонаря он увидел, что пот сбегает с нее темными струями, а на шкуре остаются светлые полосы. Он купил свою собственную старую лошадь. Арно бросился в лес, начинавшийся сразу за его фермой, и от горя и стыда повесился.

Сгорбившись и прикрывшись от ветра руками, Массо закурил сигарету.

— Следователь был человеком с чувством юмора, — продолжал он, — и в графе «Причина смерти» он записал: «самоубийство в состоянии помрачения рассудка, вызванного лошадью». — Массо ухмыльнулся. Он любил истории с жестоким концом. — Но Арно был дурак. Ему надо было вернуться на рынок и застрелить того человека, который продал ему кобылу, — паф! — а потом свалить все на мистраль. Я бы так и сделал.

Его рассуждения о правосудии прервал рев мощного двигателя, и через секунду на тропинке появился широкий, как танк, джип «тойота». Он притормозил, давая нам возможность отскочить в сторону. Джип принадлежал месье Дюфуру, владельцу продуктовой лавки и грозе местных sanglier. [200]

Их головы украшали стены его лавки, и раньше они не вызывали у нас никаких эмоций. Но несколько раз за лето жажда сгоняла sanglier  с высохших склонов гор и они заходили к нам попить из бассейна и полакомиться дынями. Познакомившись с ними лично, мы уже не могли смотреть в глаза чучелам. У живых sanglier  были черные, толстые бока, длинные ноги и усатые встревоженные морды. Они нам ужасно нравились, и мы жалели, что охотники никак не хотят оставить их в покое. К сожалению, мясо sanglier  по вкусу напоминает оленину, и несчастных животных постоянно гоняют из одного конца Люберона в другой.

Месье Дюфур считался признанным лидером среди местных охотников. Его машина, набитая самым современным и дальнобойным оружием, могла подниматься высоко по склонам и добиралась до мест обитания sanglier,  когда остальные охотники, пыхтя, еще тащились по подножию горы. В кузове автомобиля стоял большой деревянный ящик, в котором томились шесть гончих, способных бежать по следу целые сутки. У бедных хрюшек не оставалось никакого шанса.

Я признался Массо, что сочувствую sanglier,  за которыми непрерывно охотится такое количество народу.

— Но они очень вкусные, — пожал плечами он. — Особенно молодые, marcassins. [201] И потом, это ведь естественно. Вы, англичане, чересчур носитесь с животными, если, конечно, не считать тех, что травят лис, но они просто чокнутые.

Ветер становился все сильнее и холоднее, и я спросил Массо, сколько, по его мнению, это будет продолжаться.

— День, неделю. Кто знает? — Он пристально посмотрел на меня. — Еще не тянет повеситься?

Я ответил, что мне жаль разочаровывать его, но я чувствую себя отлично и с нетерпением жду зимы и Рождества.

— После Рождества обычно бывает много убийств, — с надеждой сказал Массо.

По дороге домой я услышал несколько выстрелов и мысленно пожелал Дюфуру промахнуться. Наверное, мне никогда не стать настоящим деревенским жителем. Да и настоящим французом тоже, раз я предпочитаю видеть дикую свинью в лесу, а не на тарелке. Они готовы на все ради своих желудков, но я никогда не стану участником того непрерывного кровопролития, что творится вокруг.

Моего благородства хватило до обеда. Анриетта принесла нам дикого кролика, и жена пожарила его с горчицей и травами. Я съел все, что было на тарелке, и попросил добавку. Особенно вкусна была подливка из загустевшей крови.

Мадам Солива, восьмидесятилетняя шеф-повар с творческим псевдонимом «тетушка Ивонн», первой рассказала нам, где надо покупать лучшее в Провансе оливковое масло. Ее мнению мы доверяли безоговорочно. Уж если кто-то и разбирался в оливковом масле, так это она. Мадам Солива испробовала все: от «Альзиари» из Ниццы до «Объединенных производителей» из Ньона, и, по ее мнению, лучшее масло следовало искать в долине Лe-Бо. Она посоветовала нам заехать на маленькую фабрику в Моссан-лез-Альпий.

Когда мы жили в Англии, оливковое масло считалось почти что предметом роскоши и шло только на заправку салатов и приготовление домашнего майонеза. В Провансе мы покупали его пятилитровыми бидонами и использовали постоянно: на нем жарили, в нем мариновали козий сыр и красные перцы и хранили трюфели. Мы макали в него хлеб, поливали им зеленые листья салата и даже использовали его для профилактики похмелья (одна столовая ложка оливкового масла, принятая перед употреблением алкоголя, обволакивает желудок и спасает его от разъедания чересчур большим количеством молодого розового вина). Мы пропитались оливковым маслом, будто губки, и постепенно научились разбираться в сортах и оттенках вкуса. Мы стали капризными и придирчивыми и никогда больше не покупали масло в магазинах, а только на фабрике, непосредственно у производителя. Поэтому в экспедицию за маслом я отправился с таким же энтузиазмом, как в набег на очередной виноградник.

Важнейшей частью любой поездки является ланч, поэтому перед отъездом вы внимательно изучили карту и гид Го-Мийо. Выяснилось, что Моссан-лез-Альпий находится в опасной близости к ресторану «Боманьер» в Ле-Бо, цены в котором остаются в памяти так же надолго, как и еда. От искушения нас спасла все та же мадам Солива.

— Поезжайте в Лe-Параду, — посоветовала она, — и поешьте там в кафе. Только не опаздывайте, приходите ровно к двенадцати.

День был солнечным и холодным, что способствует хорошему аппетиту, и за несколько минут до полудня мы вошли в «Бистро дю Параду» уже очень голодными. Внутри горел камин, пахло чесноком и дымом, отчего есть захотелось еще больше. В вытянутом в длину зале стояли старомодные столики с мраморным верхом, с кухни доносился приятный шум — словом, там было все, чего только можно пожелать. Кроме свободных мест, как с сожалением объяснил нам patron.

Пока еще в зале было пусто, но он, виновато пожав плечами, сказал, что через пятнадцать минут все столики будут заняты. Моя жена никак не могла поверить, что ланч, который был так близок, вдруг оказался так далеко. Patron  заглянул в ее полные горя глаза, его сердце дрогнуло, и он усадил нас за столик у самого камина и поставил на него стеклянный кувшин с красным вином.

В кафе шумными группами стали прибывать постоянные посетители. Они садились за свои постоянные столики, и к половине первого в зале действительно не осталось ни одного свободного места, а хозяин, он же единственный официант, каждую секунду проносился мимо нас, как беспокойное приведение, нагруженный тарелками.

Ресторан не обременял своих клиентов проблемой выбора. Как и в вокзальном кафе в Боньё, посетители здесь ели и пили то, что им давали. Нам принесли хрустящий, политый маслом зеленый салат и кусочки розовой деревенской колбасы, улиток в соусе и треску, крутые яйца с чесночным майонезом, мягкий сыр из Фонтевиля и домашний фруктовый пирог. Это был один из тех ланчей, которые французы принимают как должное, а туристы потом вспоминают годами. Мы находились где-то посредине между первыми и вторыми, и для нас он означал еще одно приятное открытие, еще одно место, куда зимой можно будет приехать замерзшими и голодными, а уехать согревшимися и сытыми.

Как выяснилось, на фабрику, производящую оливковое масло, мы приехали на два месяца раньше, чем следовало. Новый урожай оливок соберут только в январе, и именно тогда надо покупать самое свежее масло. К счастью, сказал нам менеджер, прошлогодний урожай был очень хорошим и кое-что от него еще осталось. Он нальет нам литров десять, а мы можем пока погулять и оглядеться.

Официальное название фабрики — «Кооператив производителей оливкового масла долины Лe-Бо» — с трудом помещалось на фасаде скромного здания, к которому вела узкая полоска асфальта. Внутри все поверхности покрывал тончайший слой масла: пол и стены были скользкими на ощупь, и ноги разъезжались на ступенях, ведущих к возвышению, где сидели упаковщики: несколько мужчин, наклеивающих золотистые красивые этикетки кооператива на бутылки с желто-зеленым маслом — чистым, натуральным, только холодного отжима, как гласил рекламный плакат на стене.

Мы зашли в офис, чтобы забрать шесть двухлитровых банок, уже упакованных в коробку, а вдобавок менеджер презентовал нам два кусочка оливкового мыла.

— Нет ничего лучше для кожи, — уверенно заявил он и ласково потрепал себя по щеке. — А наше масло — это просто шедевр. Сами увидите.

Мы попробовали масло перед обедом, опуская в него куски хлеба, натертые мякотью помидора. Казалось, мы едим солнечный свет.

Гости, одетые в легкие платья и шорты, все продолжали прибывать и, как правило, бывали неприятно удивлены, застав нас в свитерах у горящего камина с бокалом зимнего вина в руках или за обедом, состоящим из зимних блюд.

Неужели здесь всегда так холодно в ноябре? А разве жара стоит не круглый год? Услышав о сугробах, ледяных ветрах и минусовой температуре, они смотрели на нас как на предателей. Можно было подумать, что вместо тропиков мы обманом заманили их на Северный полюс.

Прованс совершенно справедливо называют холодным краем с большим количеством ясных дней. Последние дни ноября были солнечными, яркими и праздничными, как в мае, и, по мнению Фосгена, не сулили нам ничего хорошего. Он предсказывал суровую зиму, такую холодную, что опять, как в семьдесят шестом году, погибнут все оливковые деревья. С мрачным удовольствием он описывал замерзающих на бегу куриц и посиневших в своих постелях стариков. Он посулил нам частые перебои с электричеством и посоветовал прочистить каминную трубу.

— Вы будете жечь камин днем и ночью, а от этого и начинаются пожары, — каркал он. — А когда pompiers [202] приедут его тушить, они сдерут с вас кругленькую сумму, если вы не предъявите им сертификат от трубочиста.

А может быть и того хуже. Если из-за камина сгорит весь дом, страховая компания ничего вам не заплатит, если у вас нет того же сертификата. Фостен мрачно кивал, а я представил себя голодным, холодным, бездомным и вконец разорившимся — и все из-за невычищенной вовремя трубы.

А что же будет, спросил я его, если вместе с домом сгорит и сертификат? Об этом Фостен не подумал и, кажется, был благодарен мне за то, что я подсказал ему новый вариант несчастья. Любителям неприятностей время от времени нужны свежие горести, иначе они могут расслабиться и начать радоваться жизни.

Я пригласил к нам в дом месье Бельтрамо, самого известного в Кавайоне трубочиста, с его метлами, щетками и специальным пылесосом. Этот высокий человек с изысканными манерами и орлиным, слегка измазанным сажей профилем служил трубочистом уже двадцать лет. Он сообщил мне, что ни один вычищенный им камин ни разу не загорелся. Закончив работу, он выписал сертификат, помеченный даже черными отпечатками его пальцев, и пожелал нам приятной зимы.

— В этом году не будет слишком холодно, — пообещал месье Бельтрамо. — У нас были три холодные зимы подряд, четвертая должна быть мягче.

Я спросил, собирается ли он к Фостену.

— Нет, я туда никогда не хожу. Его жена сама чистит трубы.

e-max.it, posizionamento sui motori

Примечания:

194

Тележка виноградаря (фр.).

195

Любопытно (фр.).

196

Братство Святого Винсента (фр.).

197

Зал празднеств (фр.).

198

Хорошо, хорошо. Проходите (искаж. фр.).

199

Провансальская скважина (фр.).

200

Дикие свиньи (фр.).

201

Молодой кабанчик (фр.).

202

Пожарные (фр.).

 

Питер Мейл. Год в Провансе

  • Год в Провансе. Январь +

    Дженни, с любовью и благодарностью ЯНВАРЬ Тот новый год начался для нас с ланча. Традиционное празднование с его ночным обжорством, Читать далее...
  • Год в Провансе. Февраль +

    ФЕВРАЛЬ Как правило, первая страница нашей газеты «Le Provencal»  посвящена превратностям судьбы местной футбольной команды, самовосхвалениям мелких политиков, драматичным отчетам Читать далее...
  • Год в Провансе. Март +

    МАРТ Миндальное дерево осторожно зацветало. Дни стали длинными, а закаты — розовыми и изумительно красивыми. Охотничий сезон закончился: собаки и Читать далее...
  • Год в Провансе. Апрель +

    АПРЕЛЬ Тем утром небо было удивительно синим, а над самой землей еще висел туман, похожий на мокрые простыни. Собаки возвращались Читать далее...
  • Год в Провансе. Май +

    МАЙ День Первого мая начался с отличного восхода, как и положено государственному празднику, и мы решили отметить его приобщением к Читать далее...
  • Год в Провансе. Июнь +

    ИЮНЬ Местный рекламный бизнес переживал самый настоящий бум. Любая машина, припарковавшаяся у рынка больше чем на пять минут, становилась мишенью Читать далее...
  • Год в Провансе. Июль +

    ИЮЛЬ Мой друг снял дом в Раматюэле, в нескольких километрах от Сен-Тропе. Несмотря на страх перед летними пробками и озверевшими Читать далее...
  • Год в Провансе. Август +

    АВГУСТ — Ходят слухи, — поведал мне Меникуччи, — что Брижит Бардо уехала из Сен-Тропе и купила дом в Руссильоне. Читать далее...
  • Год в Провансе. Сентябрь +

    СЕНТЯБРЬ Население Люберона заметно сократилось за одну ночь. Почти все residences secondaires [149] — и среди них несколько прекрасных старых Читать далее...
  • Год в Провансе. Октябрь +

    ОКТЯБРЬ Человек внимательно вглядывался в мох и легкую поросль травы на корнях старого дуба. На одной ноге у него был Читать далее...
  • Год в Провансе. Ноябрь +

    НОЯБРЬ Французский крестьянин очень изобретателен и терпеть не может, когда что-нибудь пропадает зря. Он не любит выбрасывать старые вещи, потому Читать далее...
  • Год в Провансе. Декабрь +

    ДЕКАБРЬ Фургон почтальона на опасной скорости влетел на стоянку за нашим домом, лихо развернулся, сдал назад и о стену гаража Читать далее...
  • 1