Питер Мейл. Год в Провансе

По итогам Национальной британской книжной премии (англ.) «Год в Провансе» был назван лучшей туристической книгой 1989 года, а Питер Мейл — лучшим автором 1992 года.

Люберон, Прованс, Франция

Питер Мейл и его жена сделали то, о чем большинство из нас лишь мечтает: наплевав на рассудительность и здравомыслие, они купили в Провансе старый фермерский дом и начали в нем новую жизнь. Первый год в Любероне, стартовавший с настоящего провансальского ланча, вместил в себя еще много гастрономических радостей, неожиданных открытий и порой очень смешных приключений. 

ДЕКАБРЬ


Фургон почтальона на опасной скорости влетел на стоянку за нашим домом, лихо развернулся, сдал назад и о стену гаража разбил задние фары. Сам почтальон, не обратив на это ни малейшего внимания, вылез из кабины, широко улыбнулся и помахал большим конвертом, после чего направился прямо к бару, водрузил на него оба локтя и вопросительно посмотрел на меня.

— Bonjour, jeune homme!

Уже много лет никто не называл меня молодым человеком, да и почтальон никогда не приносил почту прямо в дом. В недоумении я предложил ему выпить. Он подмигнул мне:

— Немножечко pastis?  Почему бы и нет?

Может, у него сегодня день рождения? Или он уходит на пенсию? Или выиграл в лотерею? Я ждал, что он сам объяснит причину своего приподнятого настроения, но вместо этого почтальон поведал мне о sanglier,  которого его приятель застрелил на прошлой неделе. А мне известно, как правильно готовить это животное? Он с кровожадными подробностями описал мне весь процесс, начиная со свежевания и разделки туши, кончая термической обработкой. Рюмка — как я догадался, уже не первая за это утро — тем временем опустела, и предложение наполнить ее вновь было благосклонно принято. Потом почтальон перешел к делу.

— Я привез вам официальный календарь почтового ведомства на новый год, — объявил он. — В нем есть дни всех святых и еще несколько красивых фотографий молодых женщин. — Он достал из конверта календарь, быстро пролистал его и продемонстрировал мне фотографию девушки, одетой в две половинки кокосовой скорлупы. — Voila!

Я сказал, что с его стороны очень мило вспомнить о нас, и поблагодарил за подарок.

— Вообще-то он бесплатный, — признался почтальон, — но, если хотите, можете купить его.

Он еще раз подмигнул мне, и только тут до меня дошла истинная цель этого визита. Он собирал свои рождественские чаевые, но поскольку просто так явиться на порог с протянутой рукой было бы неприлично, почтальон придумал трюк с календарем.

Он забрал деньги, допил pastis  и умчался по следующему адресу, оставив нам на память осколки своего габаритного фонаря.

Когда я вернулся в дом, жена рассматривала календарь.

— А ты знаешь, — спросила она, что до Рождества осталось всего две недели, а от строителей ни слуху ни духу?

А потом она поделилась со мной идеей, которая могла прийти в голову только женщине. Совершенно ясно, рассуждала она, что день рождения Иисуса Христа не кажется строителем достаточным поводом для завершения работ. А если они не завершат его до Рождества, то появятся у нас не раньше февраля, когда окончательно оправятся от новогодних праздников и похмелья. Поэтому моя жена решила, что мы должны пригласить всех наших работников на праздник в честь окончания ремонта. И приглашать надо не только строителей, но — обязательно! — и их жен.

Ее коварный расчет строился на двух факторах. Во-первых, женам, которые никогда не видели, что их мужья делают с чужими домами, станет любопытно, и они непременно захотят прийти. А во-вторых, ни одна жена не допустит, чтобы ее муж оказался тем единственным, кто не закончил свою работу. Это означало бы потерю лица перед другими женами и, следовательно, очень неприятный разговор в машине по дороге домой.

Это была блестящая идея. Мы назначили праздник на последнее воскресенье перед Рождеством и разослали приглашения: море шампанского начиная с одиннадцати утра и до последнего гостя.

Через два дня бетономешалка вновь появилась у нашего крыльца. Дидье со своими помощниками, веселые и шумные, как всегда, начали работу с того самого места, где закончили ее три месяца назад, словно никакого перерыва и не было. Они никак не объяснили ни своего отсутствия, ни внезапного возвращения. Дидье только обронил что-то насчет того, что хочет закончить ремонт до того, как уедет кататься на лыжах, и добавил, что они с женой с удовольствием принимают наше приглашение.

Мы посчитали, что, если придут все, нам надо будет накормить двадцать два человека с хорошим провансальским аппетитом. Поскольку все происходило так близко к Рождеству, на стол придется поставить что-то более праздничное, чем миска с оливками и нарезанные sauciosson.  Жена начала составлять список продуктов, и скоро по всему дому запестрели маленькие листочки с напоминаниями: «Террин из кролика!», «Gambas [203] и майонез!», «Мини-пиццы!», «Пирог с грибами!», «Хлеб с оливками!», «Сколько quiches?». [204] По сравнению с ними мой собственный список с одним-единственным словом «шампанское» казался жалким и неинтересным.

Гвоздь праздничного меню как-то холодным утром доставил наш друг, у которого имелись родственники в Перигоре. Это была целая гусиная печень, сырая и потому стоящая лишь треть цены готового продукта. Нам оставалось только приготовить ее и нашпиговать трюфелями.

Мы открыли коробку. Наверное, предыдущий владелец размерами напоминал небольшой самолет, потому что печень была просто огромной — плотная, темно-желтая масса, не поместившаяся в моих ладонях, когда я переносил ее из коробки на кухонный стол. В точности следуя инструкциям нашего друга, я разрезал ее на куски и затолкал в стеклянные банки, а потом дрожащими пальцами засунул туда же кусочки трюфелей. Ощущение было такое, словно я утрамбовывал в банку живые деньги.

Банки плотно закрыли и опустили в большую кастрюлю с кипящей водой ровно на девяносто минут. Потом их следовало охладить, заморозить и на несколько дней поставить в погреб. Жена вычеркнула фуа-гра из своего списка.

Нам казалось непривычным и странным, что конец декабря не принес с собой ни туч с серым дождем, ни предпраздничной лихорадки вроде той, что охватывает в это время всю Англию. Единственным намеком на приближающееся Рождество были странные звуки, доносящиеся из дома месье Понсе примерно в миле от нас. Два утра подряд, гуляя с собаками, я слышал ужасные вопли, полные не столько страха и боли, сколько негодования. Скорее всего, их издавало не человеческое существо, но все-таки я не был до конца уверен. Пришлось спросить у Фостена.

— А, это… Это Понсе чистит своего осла.

Выяснилось, что в сочельник у церкви в Менербе устраивают живые картины, и осел месье Понсе играет в них немаловажную роль. Естественно, что для такого события он должен выглядеть безупречно, но, как назло, именно этот осел терпеть не может мыться и причесываться, а склочный характер не позволяет ему страдать молча. Конечно, в конце концов Понсе приведет его в порядок, уверенно сказал Фостен и посоветовал мне на всякий случай держаться подальше от задних ног животного: этот осел очень ловко брыкается.

В деревне тем временем проходил кастинг претендентов на главную роль Младенца Иисуса. Всех детей подходящего возраста и вида придирчиво рассматривала комиссия, но решение принимали исходя главным образом из темперамента и умения вести себя на людях: праздник должен был начаться только в полночь.

Если бы не вопли осла и не поздравительные открытки в почтовом ящике, можно было бы подумать, что до Рождества остается еще несколько месяцев. У нас не было телевизора, и поэтому нам не приходилось смотреть слащавые рекламные ролики. Никто не пел у нас на пороге рождественских песен, никто не приглашал нас на предпраздничные офисные вечеринки, никто не считал дни, оставшиеся на покупку подарков. Мне это очень нравилось. Жене меньше. Она говорила, что ей чего-то не хватает. Где веселый рождественский дух? Где остролист? Где елка? За всем этим мы отправились в Кавайон.

Там нам повезло, и мы сразу же встретили Санта-Клауса. В широких штанах из красного boucle,  футболке с изображением «Роллинг Стоунз» и отороченном мехом колпачке, он, сильно шатаясь, шел нам навстречу по рю Гамбетта. Издалека мне показалось, что у него горит борода, но, пойдя поближе, я понял, что это дымится торчащая из усов сигарета. На нетвердых ногах он прошел мимо, обдав нас парами кальвадоса. Группа маленьких детишек наблюдала за его передвижением с огромным интересом. Сегодня вечером их мамам предстоят непростые объяснения.

Улицы в Кавайоне были залиты праздничными огнями, а из открытых дверей баров и магазинов неслась музыка. Кое-где стояли наряженные елки. Человек с микрофоном с прилавка, установленного прямо на улице, торговал постельным бельем:

— Только взгляните, мадам! Чистый дралон! Я заплачу вам пять тысяч франков, если вы найдете в этом белье хоть один изъян!

Пожилая крестьянка немедленно принялась дотошно изучать пододеяльник, и продавец поспешно вырвал его у нее из рук.

Мы повернули за угол и чуть не столкнулись с тушей оленя, висящей вниз головой на пороге мясной лавки. Невидящими глазами она смотрела на тушу sanglier,  висящую рядом. В витрине хозяин выложил ряд маленьких ощипанных птичек с аккуратно свернутыми набок головками. На птичек предлагалась рождественская скидка: семь продавались по цене шести. В клювики им хозяин засунул зеленые листочки и перевязал сверху красной ленточкой. Мы вздрогнули и прошли мимо.

После визита в Кавайон у нас не осталось сомнений в том, что является главной движущей силой провансальского Рождества. Судя по витринам магазинов, очередям и деньгам, переходящим из рук в руки, одежда, игрушки, телевизоры и драгоценности играли здесь лишь второстепенную роль. Все крутилось вокруг еды. Устрицы и омары, фазаны и зайцы, паштеты и сыры, окорока и каплуны, пирожные и розовое шампанское — у нас началось несварение от одного только вида всего этого. С елкой, остролистом и приличной дозой рождественского духа мы вернулись домой.

У крыльца нас ждала незнакомая машина, а в ней два человека в форме. Я немедленно почувствовал себя виноватым, хотя пока еще и не знал в чем. Вид человека в форме всегда действует на меня подобным образом. Я попытался вспомнить, какие преступления совершал против Пятой республики за последнее время, но тут мужчины выбрались из машины и отдали нам честь. Я успокоился. Даже во Франции, где бюрократическая процедура доведена до уровня высокого искусства, полицейские не отдают вам честь, перед тем как арестовать.

Да и гости оказались вовсе не полицейскими, а пожарными, pompiers  из Кавайона. Они спросили, можно ли зайти в дом, и я попытался вспомнить, куда засунул сертификат от трубочиста. Наверняка эта внезапная проверка затеяна в целях отлова домовладельцев с нечищеными трубами.

Мы расселись вокруг обеденного стола. Один из пожарных открыл портфель:

— Мы привезли вам официальный календарь Пожарной части Воклюза. — Он выложил календарь на стол. — Как видите, в нем указаны дни всех святых.

Так оно и было, как в официальном календаре почтового ведомства. Только место девушек, одетых в кокосовую скорлупу, в этом календаре заняли храбрые пожарные, которые лезли на отвесные стены, оказывали первую помощь, спасали альпинистов, попавших в беду, и поливали огонь из толстых шлангов. Во французской провинции pompiers  оказывают жителям любую экстренную помощь: они могут вытащить собаку, упавшую в люк, отвезти вас в больницу, а кроме того, тушат пожары. Это сообщество храбрых, достойных и очень полезных людей.

Я спросил, не согласятся ли они принять пожертвование.

— Bien sur. [205]

Они оставили квитанцию, которая, помимо всего прочего, давала нам право именоваться Друзьями Пожарной части Кавайона. Еще раз отсалютовав и пожелав нам удачи, pompiers  направились дальше. Интересно, входит ли в учебную программу пожарных школ краткий курс обороны от злых собак? Я надеялся, что да. Попытка выбить пожертвование из Массо может оказаться лишь немногим менее опасной, чем тушение горящего здания. Я легко представил, как он, спрятавшись за занавеской и держа наготове ружье, подглядывает из окна, а его овчарки в это время пытаются разорвать гостей на кусочки. Однажды мне довелось видеть, как эти псы, не добравшись до водителя, нападали на переднее колесо его машины. Они вгрызались в резину, как в сырое мясо, вырывали из нее огромные куски, выплевывали их и бросались опять. Перепуганный водитель, дав задний ход, безуспешно пытался удрать от этих чудовищ, а довольный Массо ухмылялся и курил.

Теперь у нас в семье было два календаря, и я чувствовал, что недалек тот день, когда появится и третий, достойный самого крупного пожертвования. Весь год три раза в неделю, по вторникам, четвергам и субботам, герои из санитарного департамента останавливались в конце нашей дорожки и забирали неприлично большие мешки с пустыми бутылками, дурнопахнущими остатками позавчерашней рыбной похлебки, пустыми банками из-под собачьей еды, разбитыми стаканами, пакетами со щебенкой, куриными костями и прочим домашним мусором всех видов и размеров. Их не пугало ничто, ни объем, ни вес, ни степень несвежести. Один их них, всегда висящий на подножке машины, соскакивал на землю и заталкивал все наши отходы в открытую грязную пасть. Зимой он, наверное, умирал от холода, а летом — от запахов.

И вот как-то днем на «пежо», имевшем такой вид, словно он отправляется в свой последний путь, эти ребята заехали к нам — двое веселых, не слишком ухоженных парней с крепкими рукопожатиями и дыханием, пахнущим pastis. На заднем сиденье их машины я заметил пару кроликов и несколько бутылок с шампанским и порадовался тому, что им наконец-то достались полные бутылки.

— Да нет, против пустых бутылок мы совсем не возражаем, — признался один из них. — Но если бы вы видели, что оставляют нам некоторые! — Он сморщился и зажал себе нос, элегантно оттопырив мизинец. — De gueulasse. [206]

Они остались довольны чаевыми, а мы пожелали им устроить себе роскошный праздничный обед и приберечь после него кучу мусора, которую уберет кто-нибудь другой.

Стоя на коленях с совком и веником, Дидье выметал из угла крошки цемента. Мы с умилением наблюдали за тем, как эта живая машина, созданная для разрушения, занимается таким мирным делом. Оно означало, что его работа у нас в доме закончена.

Дидье выпрямился, выбросил мусор из совка в бумажный мешок и закурил сигарету:

— Ну вот и все. Normalement,  завтра придет маляр.

Мы вместе вышли на улицу. Эрик уже грузил в кузов лопаты, ведра и инструменты. Дидье ухмыльнулся:

— Вы не будете возражать, если мы заберем бетономешалку?

Мы заверили его, что отлично обойдемся без нее, и они вдвоем с Эриком, устроив скат из досок, затащили ее в кузов и крепко привязали к кабине. Пенелопа, наблюдавшая за всем, склонив набок голову, прыгнула в машину и разлеглась на панели приборов под ветровым стеклом.

— Allez!  — Дидье протянул мне руку, на ощупь похожую на растрескавшийся кожаный ремень. — Увидимся в воскресенье.

Маляр пришел, выкрасил все, что положено, и ушел. После него явился Жан-Пьер, укладчик коврового покрытия. Судя по всему, жены решили, что к их визиту все должно быть сделано в лучшем виде.

К вечеру пятницы почти все покрытие, кроме какой-нибудь пары метров, лежало на полу.

— Я приду завтра утром и все доделаю, — пообещал Жан-Пьер, — а днем вы сможете расставить мебель.

К полудню оставалось только загнать покрытие под деревянный порожек на входе в комнату. В тот самый момент, когда Жан-Пьер дрелью проделывал в порожке отверстие для шурупа, он и угодил сверлом в проходящую под полом трубу с горячей водой. Оттуда тотчас же вырвался живописный фонтанчик, красиво обрамленный дверным проемом.

Я бросился отключать воду, потом мы с Жан-Пьером скатали мокрый ковер и позвонили Меникуччи. К этому времени я уже помнил его телефон наизусть и знал, какими будут его первые слова.

— Oh la la.  — Он на минуту задумался. — Пол придется ломать. Вы лучше предупредите мадам. Будет немного пыльно.

Мадам дома не было: она уехала за продуктами и надеялась, что к ее возвращению спальня, ванная и гардеробная будут сухими и чистыми, а ковровое покрытие постелено. Ее ждал сюрприз. Из соображений безопасности я посоветовал Жан-Пьеру поскорее убраться. Не исключено, что она захочет убить его.

— Что за шум? — спросила жена, выходя из машины.

— Меникуччи со своей пневматической дрелью.

— Понятно. Конечно. — Она была неестественно и зловеще спокойна.

Я порадовался, что Жан-Пьер успел уехать.

Чтобы найти протечку, Меникуччи высверлил в полу широкую канаву, и теперь было хорошо видно и трубу, и аккуратную дырочку в ней.

— Bon,  — сказал он. — Теперь надо убедиться, что в трубе не образовалась пробка, а потом я ее запаяю. Вы стойте здесь и смотрите, а я буду продувать через кран в ванной.

Я смотрел. Меникуччи продувал. Фонтан грязной воды ударил мне прямо в глаз.

— Что вы видите? — крикнул он из ванной.

— Воду, — честно ответил я.

— Formidable. [207] Значит, все в порядке.

Он запаял трубу и отправился домой смотреть регби по телевизору.

Мы начали делать уборку и объяснять друг другу, что все не так уж плохо. Ковер высохнет. Мусора совсем немного — всего одно ведро. Следы от паяльной лампы можно будет закрасить. В целом, если не смотреть на канаву, зияющую в полу, ремонт можно считать законченным. Выбора-то у нас все равно нет. До воскресенья оставалось всего несколько часов.

Мы ожидали гостей не раньше чем к половине двенадцатого, но явно недооценили ту притягательную силу, которую для любого француза имеет шампанское. Первый стук в дверь раздался в десять тридцать. В течение часа собрались и все остальные за исключением Дидье и его жены. Смущенные, вежливые и непривычно нарядные, они выстроились вдоль стен гостиной и лишь изредка оставляли свое безопасное убежище, ради того чтобы схватить кусочек съестного.

Выполняя свои обязанности по наполнению бокалов шампанским, я открыл еще одно неописанное ранее принципиальное различие между англичанами и французами. Когда англичанин приходит в гости, он сразу же вцепляется в свой бокал и не выпускает его из рук, пока разговаривает, ест или курит. Когда зов природы, требующий использования обеих конечностей, все-таки заставляет его расстаться с бокалом, он старается хотя бы не упускать его из виду.

У французов все по-другому. Сделав глоток, они тут же ставят бокал на стол. Скорее всего, это объясняется тем, что для беседы им необходимы обе руки. Таким образом, бокалы собираются в группы, и через пять минут никто уже не может отличить один от другого. Не желая пить из чужого бокала и не в силах найти собственного, гости с тоской смотрят на бутылку шампанского. Хозяин приносит чистую посуду, и процесс тут же начинается сначала.

Я прикидывал, насколько хватит нашего запаса бокалов и как скоро придется переходить на чайные чашки, когда услышал знакомый стук дизельного двигателя. Выглянув в окно, я убедился, что во дворе стоит грузовик Дидье. Через минуту они с женой вошли в дом через заднюю дверь. Это было странно. Я знал, что у Дидье имеется нормальная легковая машина, а его жена, с ног до головы одетая в тончайшую шоколадного цвета замшу, наверное, очень неуютно чувствовала себя на потертом сиденье грузовика.

Кристиан поманил меня в сторону.

— У нас небольшая проблема, — сказал он. — Тебе лучше выйти на улицу.

Я вышел следом за ним, а Дидье под руку вывел мою жену. Оглянувшись, я обнаружил, что и остальные гости высыпали во двор.

— Voila,  — сказал Кристиан и показал на грузовик Дидье.

В кузове на месте бетономешалки стоял громоздкий предмет неопределенной формы. Он был завернут в блестящую зеленую бумагу и украшен красно-сине-белыми бантиками.

— Это вам от нас, — объявил Кристиан. — Allez.  Разверните его.

Дидье сделал из своих ладоней подобие стремени и без всякого видимого усилия, не вынимая сигареты изо рта, подсадил мою жену в кузов. Я забрался сам, и вместе под бурные аплодисменты и пронзительный свист штукатура Рамона мы сорвали зеленую упаковку.

Под ней оказалась старинная жардиньерка, массивная и круглая, вырубленная из цельного куска камня задолго до изобретения камнетесных машин. У нее были толстые, слегка неровные стенки чудесного, выцветшего от времени серого цвета. Внутри, в черной влажной земле, уже росли примулы.

Мы не знали, что и как сказать. Удивленные и растроганные, на плохом французском, мы изо всех сил пытались выразить свою благодарность. Нас выручил штукатур Рамон.

— Merde!  — сказал он. — У меня пересохло во рту. Хватит речей. Давайте выпьем.

Первоначальная неловкость быстро испарилась. Пиджаки были повешены на спинки стульев, и за шампанское взялись уже всерьез. Мужчины водили своих жен по дому, хвастались результатами своего труда, показывали им английские краны с надписями «холодная» и «горячая», выдвигали ящики шкафов, чтобы проверить, хорошо ли сработал столяр, и, как любопытные дети, старались все потрогать руками.

Кристиан быстренько организовал бригаду для выгрузки жардиньерки, и мы с ужасом наблюдали, как восемь не вполне трезвых мужчин в своих лучших воскресных костюмах по двум тоненьким досочкам опускают ее на землю. Руководила операцией мадам Рамон.

— Ничего не скажешь, les braves hommes, [208] — похвалила она их. — Постарайтесь только не пачкать руки.

Первыми собрались уходить Меникуччи. Отдав должное паштетам и сырам, пирогам и шампанскому, они спешили домой к позднему ланчу, но при этом не могли пренебречь светскими процедурами. Обход комнаты, пожатия рук, обмен поцелуями и пожелания bon appetits  продолжались пятнадцать минут.

Все остальные, похоже, никуда не спешили. На столе было еще полно еды и шампанского. Рамон добровольно взялся развлекать всю компанию, и каждый его новый анекдот был смешнее и неприличнее предыдущего. Рассказав, как можно определить пол голубя, посадив того в холодильник, он на минуту умолк, чтобы сделать глоток шампанского.

— Не понимаю, как такую приличную женщину угораздило выйти замуж за этого старого похабника, — вслух удивился Дидье.

Рамон неторопливо поставил бокал на стол и раздвинул руки, как это делают рыбаки, когда хотят показать, какая рыба сорвалась у них с крючка. К счастью, дальнейшие объяснения были остановлены куском пиццы, который жена засунула ему прямо в рот. Наверное, она слышала все это раньше.

Солнце уже ушло с нашего двора, когда и остальные гости начали церемонию прощания, то и дело прерывавшуюся ради одного последнего бокальчика.

— Поехали с нами, — пригласил нас Рамон. — Самое время для ланча. Или для обеда. Сколько сейчас времени?

Мы ели и пили уже четыре часа, и нам с женой даже думать не хотелось о кускусе, которым соблазнял нас Рамон.

— Ну ладно, — неохотно отступился он. — Раз вы на диете, tant pis. [209]

Он отдал ключи своей жене, а сам развалился на пассажирском сиденье, заранее улыбаясь при мысли о вкусной еде. Остальные гости решили присоединиться к нему. Мы помахали им рукой и вернулись в пустой дом к пустым тарелкам и пустым бокалам.

Через окно мы полюбовались на старинную каменную жардиньерку с яркими пятнами цветов. Для того чтобы перетащить ее со двора в сад, потребуется как минимум четыре человека, а собрать четырех человек в Провансе невозможно без длительных переговоров, нескольких визитов для осмотра фронта работ, нескольких бутылок вина и горячих споров. Даты будут назначаться и тут же забываться. Плечи будут подниматься к небу, а время будет идти. Возможно, к весне нам и удастся установить жардиньерку на отведенное ей место. Мы уже научились считать время сезонами, а не днями или неделями. Прованс не собирался ради нашего удобства менять темп своей жизни.

У нас еще осталось достаточно фуа-гра, чтобы разогреть и подать тонкими теплыми ломтиками к салату. И последняя бутылка шампанского все еще охлаждалась в бассейне. Мы подкинули дров в камин и задумались о нашем первом провансальском Рождестве.

Какая-то ирония была в том, что почти весь этот год у нас гостили разные люди, которым часто приходилось мириться с неудобствами из-за нашего ремонта, а теперь, когда ремонт закончился и в доме стало тихо и чисто, все разъехались. Предыдущие гости отбыли еще на прошлой неделе, а следующие должны были явиться, чтобы встречать с нами Новый год. А на Рождество мы остались вдвоем.

Рождественское утро встретило нас солнечным светом, тишиной и безлюдьем, воцарившимся в долине, и отсутствием электричества на кухне. Баранья нога, заранее замаринованная и готовая отправиться в духовку, получила временную отсрочку приговора, а нас ожидал мрачный рождественский ланч, состоящий только из хлеба и сыра. Все места в ближайших ресторанах наверняка были заказаны еще неделю назад.

В те минуты, когда несчастье угрожает вашему желудку, французы проявляют себя с самой лучшей и человеколюбивой стороны. Расскажите им о тяжелой болезни или финансовом кризисе — и они в лучшем случае вежливо выразят сочувствие, а в худшем посмеются. Но, если вы пожалуетесь на гастрономические проблемы, они будут готовы сдвинуть небо и землю и даже столики в ресторане, ради того чтобы помочь вам.

Мы позвонили Морису, шеф-повару из «Оберж-де-ля-Луб» в Буксе, и робко спросили, не отменил ли кто-нибудь заказ. Нет, все места давно разобраны. Мы рассказали ему о нашей беде. Он ужаснулся и на несколько минут замолчал, но потом пришел в себя:

— Возможно, вам придется есть на кухне, но все равно приезжайте. Что-нибудь придумаем.

Он усадил нас за крошечный столик между дверью на кухню и камином, рядом с большой и шумной провансальской семьей.

— У меня есть баранья нога, — сказал нам Морис. — Будете? — Мы признались, что подумывали о том, чтобы привезти нашу собственную баранью ногу и приготовить ее здесь, и он улыбнулся: — Сегодня такой день, когда нельзя оставаться без плиты.

Мы долго и вкусно ели и разговаривали о том, что прошедшие двенадцать месяцев пролетели так быстро, как двенадцать недель. Мы не так уж много успели за это время: наш французский все еще представлял собой смесь грамматических ошибок и строительного жаргона; мы умудрились пропустить весь театральный фестиваль в Авиньоне, гонку на ослах в Гуле, конкурс аккордеонистов, пикник, который Фостен устраивал в Нижних Альпах в августе, праздник вина в Жигонде, выставку собак в Менербе и еще кучу интересных событий, происходивших в большом мире. Весь этот год мы были погружены в себя, в наш дом и нашу долину, бесконечно интересную и разнообразную. Иногда она нас злила, иногда раздражала, но ни разу мы не почувствовали ни скуки, ни разочарования. А главное, она стала нам домом.

Морис принес стаканчики с marc  и присел за наш столик.

— Счастливого Рождества, — сказал он по-английски и поспешил перейти на родной язык: — Bonne Annee.

e-max.it, posizionamento sui motori

Примечания:

203

Крупные креветки (фр.).

204

Пироги со шпиком (фр.).

205

Разумеется (фр.).

206

Гадость (фр.).

207

Прекрасно (фр.).

208

Храбрецы (фр.).

209

Ничего не поделаешь (фр.).

 

Питер Мейл. Год в Провансе

  • Год в Провансе. Январь +

    Дженни, с любовью и благодарностью ЯНВАРЬ Тот новый год начался для нас с ланча. Традиционное празднование с его ночным обжорством, Читать далее...
  • Год в Провансе. Февраль +

    ФЕВРАЛЬ Как правило, первая страница нашей газеты «Le Provencal»  посвящена превратностям судьбы местной футбольной команды, самовосхвалениям мелких политиков, драматичным отчетам Читать далее...
  • Год в Провансе. Март +

    МАРТ Миндальное дерево осторожно зацветало. Дни стали длинными, а закаты — розовыми и изумительно красивыми. Охотничий сезон закончился: собаки и Читать далее...
  • Год в Провансе. Апрель +

    АПРЕЛЬ Тем утром небо было удивительно синим, а над самой землей еще висел туман, похожий на мокрые простыни. Собаки возвращались Читать далее...
  • Год в Провансе. Май +

    МАЙ День Первого мая начался с отличного восхода, как и положено государственному празднику, и мы решили отметить его приобщением к Читать далее...
  • Год в Провансе. Июнь +

    ИЮНЬ Местный рекламный бизнес переживал самый настоящий бум. Любая машина, припарковавшаяся у рынка больше чем на пять минут, становилась мишенью Читать далее...
  • Год в Провансе. Июль +

    ИЮЛЬ Мой друг снял дом в Раматюэле, в нескольких километрах от Сен-Тропе. Несмотря на страх перед летними пробками и озверевшими Читать далее...
  • Год в Провансе. Август +

    АВГУСТ — Ходят слухи, — поведал мне Меникуччи, — что Брижит Бардо уехала из Сен-Тропе и купила дом в Руссильоне. Читать далее...
  • Год в Провансе. Сентябрь +

    СЕНТЯБРЬ Население Люберона заметно сократилось за одну ночь. Почти все residences secondaires [149] — и среди них несколько прекрасных старых Читать далее...
  • Год в Провансе. Октябрь +

    ОКТЯБРЬ Человек внимательно вглядывался в мох и легкую поросль травы на корнях старого дуба. На одной ноге у него был Читать далее...
  • Год в Провансе. Ноябрь +

    НОЯБРЬ Французский крестьянин очень изобретателен и терпеть не может, когда что-нибудь пропадает зря. Он не любит выбрасывать старые вещи, потому Читать далее...
  • Год в Провансе. Декабрь +

    ДЕКАБРЬ Фургон почтальона на опасной скорости влетел на стоянку за нашим домом, лихо развернулся, сдал назад и о стену гаража Читать далее...
  • 1