•  

     

     

     

    КРЫМ
  • 1

                                                                                                                  

Письмо третье.

Наконец удалось нам увидеть и татарскую свадьбу, о которой столько твердили нам здешние жители. Конечно, это новое для нас зрелище не было лишено некоторой занимательности, но нельзя не признаться, что, по свойственному всем путешественникам желанию новых впечатлений, мы ожидали чего-то более. Сияло осеннее солнце (это было в октябре), грело оно, но не жгло уже, и разнообразно расцветило пленительными красками не только море и горы, но и самые мазанки деревни и живописные группы жителей, нарядные, веселые, причудливо разбросанные по всей горе. Между яркими праздничными костюмами Татар мелькали длинные живописные чадры женщин, откинутые назад и сверкавшие на солнце белизной своей; рубища старух и детей довершали оригинальность общего вида и бросались в глаза зрителей, просясь под кисть живописца-мастера.

Толпа с каждой минутой сосредоточивалась и увеличивалась у дверей невестиной мазанки, куда, наконец, пробраться было уже нелегко. Оседланные лошади  стояли наготове, чтобы везти невесту в дом ее будущего мужа; некоторые из них были навьючены ее приданым, при криках, спорах, шутках и заботах присутствующих. Бегали женщины, кричали мужчины, хохотали дети, суясь под ноги; старухи таскали пожитки невесты, и русские работники, пришедшие с соседних дач, стояли в стороне и порою перекидывались с Татарином дружелюбным словом, или, ухмыляясь, передавали друг другу свои замечания и остроты.

Время шло, а дело, казалось, не продвигалось вперед; только татарская музыка раздражала европейские уши, и без милости, визгливо, задорно заглушала все речи и возгласы своими дикими, пронзительными звуками. Мальчик-Татарин гудел на каком-то подобии флейты, другой оглушительно бил в барабан, третий тряс какие-то бубенчики, а посреди их флегматичный старик со всем усердием дул в какой-то первобытный инструмент, издававший пронзительный звук, звонко и визгливо оглушавший всех близстоявших.

Посмотрев на лошадей, которых навьючивали приданое, на людей, собравшихся глазеть на поезд, мы прошли вперед и переступили порог мазанки. Она была набита народом. В сенях стояли Татары  и Русские; в самой комнате, где было так темно, что почти невозможно было рассмотреть лиц, толпились одни женщины и девушки. Увидев нас, толпа расступилась, и одна из старух провела нас в самый темный угол комнатки, где на полу, обнимая обеими руками огромную подушку, качалась и голосила девушка, причитая что-то по-татарски. Мы вообразили себе, что это невеста, но нам объяснили, хотя с великим трудом, что эта девушка только любимая подруга невесты. Где была сама невеста - мы не могли узнать, не понимая по-татарски, а дойти до этой тайны по собственному соображению было невозможно.

Глаза наши не привыкли к потемкам, и все фигуры вместе толпившиеся представлялись нам какими-то неясными тенями; плач и вой оглушали нас, а духота была нестерпимая. Разве только записному туристу можно было еще оставаться в этой комнатке; но такого не нашлось между нами, хотя одна из нас, оставшись подолее, и уверяла потом неверивших, что ей удалось рассмотреть в самом конце алькова, обыкновенно назначаемого для парадной постели, что-то бесформенное, покрытое с головы до ног покрывалами, что будто бы эта-то неподвижная масса и была сама невеста - предположение, за достоверность которого я, впрочем, не могу поручиться.

Близость насекомых, которыми так богата всякая татарская толпа, духота, темнота и совершенное непонимание языка, бестолковость толкований русских дворовых, пришедших на свадьбу, давно вывели меня из терпения, и я спешила уйти и вздохнуть на свободе чистым воздухом, не покидая, однако, порога невестиной мазанки.

Через несколько времени забегали засуетились старухи пуще прежнего, музыка заиграла пронзительнее и отчаяннее, тронулись в путь вьючные лошади; несколько девушек выбежало из невестиной мазанки; схватившись за руки, они вбежали на ее плоскую кровлю; там обнялись и переплелись они, взяв друг друга за плечи, талию и руки и составив нечто вроде русского хоровода. Маленькие девчонки напрасно силились войти в состав его: их безжалостно отгоняли прочь, и они, посовавшись и попытавши счастья всюду, отошли к стороне и составили другой хоровод, стараясь подражать во всем первому; и вот под звуки той же одуряющей музыки занялись и малые и большие каким-то покачиванием из стороны в сторону: было что-то дикое, ленивое, грустно-спокойное, хотя и неуклюжее в этом подобии первобытного танца.

Между тем, самая красивая из приготовленных лошадей была подведена к порогу мазанки. Два Татарина вынесли одеяло, и, взяв его за концы, держали его высоко между порогом и лошадью, составляя из него нечто вроде навеса. Кажется, это было устроено с целью скрыть невесту от взоров толпы, в то время, как она сядет на лошадь. Из мазанки раздался плач и крик, и в дверях появился Татарин, который нес на руках закутанную в покрывало женщину: это и была невеста. Он нырнул под разостланное над ним одеяло, которое опустилось еще ниже, когда он посадил невесту на лошадь; все присутствующие, в том числе и мы, могли рассмотреть только конец ее туфли; она села, а потом легла на лошадь, согнувшись и головой касаясь шеи лошади; тогда ее накрыли еще большим покрывалом, так что ничего нельзя было разобрать, кроме безобразной колеблющейся массы.

Музыканты пошли вперед; один из родственников повел под уздцы лошадь, а за ней пустилась вся свита, довольно многочисленная. Я, впрочем, не заметила в ней женщин. Проезжая мимо мечети, весь поезд остановился, музыка замолкла, вышел мулла и прочитал что-то. Нам говорили, будто в этой молитве заключается весь брачный обряд Татар, но народные толки обо всем, что касается до обычаев Татар, так сбивчивы, что верить всем им невозможно, а обратиться за достоверными сведениями - на южном берегу не к кому. В Симферополе есть знатоки по этой части; но Симферополь от нас далеко, и потому надо довольствоваться тем, что видел сам, не обращая большого внимания на комментарии дилетантов.

Мы пожалели от всей души несчастную невесту, когда нам сказали, что она должна в этом тягостном положении корпуса, окутанная с ног до головы огромным количеством тряпья и душных покрывал, проехать 15 верст шагом до дому мужа, под лучами все еще жаркого октябрьского солнца.

Позднее мне удалось, благодаря любезной внимательности одного из наших знакомых, присутствовать при другой богатой свадьбе, в самом Симферополе, где обычаи в отношении заключения женщин гораздо строже, чем на южном берегу. Свадьба эта праздновалась у головы, который женил племянника. За три дня до свадьбы, т.е. до приезда невесты, у родных жениха начинается съезд знакомых, на котором и мы присутствовали. Голова встретил нас и ввел в довольно большую комнату, устланную богатыми коврами и большими, у стен, подушками. Впрочем, только эти ковры и подушки и напоминали восток; на стене висело зеркало, в углу стоял обыкновенный стол - плоды коснувшейся Татар цивилизации. В комнате никого не было, кроме нас и хозяина, который очень хорошо говорил по-русски; он предложил нам плоды и конфекты, после чего просил нас (но только одних дам) пройти на женскую половину. Он постучался в дверь, выходившую в сени; ее полуотворили, и, впустив нас, стремительно захлопнули снова.

Мы очутились в большой комнате, совершенно наполненной женщинами всех годов, начиная от детей трех лет, до старух лет семидесяти. Одна из старух приняла нас и усадила в углу на подушках. Около нас, направо, налево, на полу, на окнах сидели и стояли женщины - пройти было невозможно, не потревожив всех. Внимание присутствующих обратилось на нас, а наше на них. Наряды их были действительно великолепны. Верхние одежды были из парчи, или бархата, обложенного галунами. У многих сверху рубашки, которая сходится на груди крест-накрест, открывая часть шеи, были надеты красивые жемчужные сетки, покрывавшие всю шею и спускавшиеся до самого пояса, массивного и украшенного каменьями.

Формы поясов не одинаковы, но все красивы. Самые красивые пояса состоят из серебряного галуна, который застегивается спереди остроконечной массой серебра, с вьющимся по нем затейливым филиграном. Другие пояса состоят из галуна сзади и двух огромных кругов из позолоченного серебра, которые лежат почти на животе.

Одна из Татарок была одета богаче других: ее нижнее платье было из фиолетового бархата, а верхний кафтан из золотого глазета, обшитого горностаевой опушкой; ее красивая феска была усеяна червонцами, которые, возвышаясь постепенно, образовали надо лбом род золотой диадемы, а жемчужная сетка-пояс и ожерелье из червонцев довершали действительно замечательный по оригинальности и богатству наряд. Сзади спускалось почти до полу светло-зеленое газовое покрывало, вышитое золотыми блестками и приколотое к феске.

Но довольно о нарядах; не будешь ли ты упрекать меня, что, занявшись нарядами, я не говорю о лицах, особенно с тобою, которого бы, как и других наших спутников, не впустили ни под каким видом в этот гарем или гинекей? Что ж делать! Не без умыслу я умалчивала о самом интересном вопросе: не хотелось мне так скоро тебя разочаровывать. Нас окружали не лица, а маски, не те черные, элегантные маски, которые сделались необходимой принадлежностью черных модных домино, но те простые, расписанные бойкой рукой маляра маски, которые продаются в продолжение всей масленицы во всех лавочках для забавы детей и простолюдинов. Довольно большие окна комнаты (обращенные, впрочем, не на улицу, но на двор, со всех сторон обгороженный стенами) пропускали два луча яркого солнца, и оно-то предательски осветило нам все ужасы малеванья. Что румяна актрис, что белила купчих, что притиранья отцветшей женщины в сравнении с этой страстью раскрашиванья!

То были не румяна и белила, а целые слои румян и белил, за которыми нельзя было видеть цвета кожи, а разве только догадываться, что, вероятно, есть она - но какая? Воображение могло разыграться по воле. При лучах солнца размалеванные лица, крашеные волосы, насурьмленные брови были бы страшны, если б не были смешны. Нужно ли прибавлять, что все эти женщины показались нам отвратительными, да и где та красавица, черты которой отстояли бы себя при таком умышленном уродовании! У многих половина бровей была выщипана, у других брови сходились при помощи черной краски, у всех почти они были выкрашены оранжевой или красноватой краской.

Рассматривая, однако, черты лица и не обращая, по возможности, внимания на этот странный обычай малеванья, мне показалось, что южно-бережские Татарки гораздо красивее симферопольских, что приписывается здешними жителями греческому происхождению. Мы сидели часа два: Татарки говорили очень мало между собою; иногда подходили к нам, рассматривали наш наряд, причем, вероятно, в знак дружбы, сильно потрепав нас по плечу, приговаривали: Якши! Якши! (хорошо). Или обращали внимание на одну из наших спутниц, и, взяв ее бесцеремонно за подбородок, твердили: «гузель» (красивая), а потом усаживались на прежнем месте. Когда входила новая гостья, тоже Татарка, она обходила всех присутствующих, не исключая и нас, и, взяв руку, прикладывала ее ко лбу и к губам в знак почтения или приветствия. Потом, обошедши всех, садилась на полу. Мы хотели уйти, но хозяйка остановила нас и насильно посадила опять на прежнее место.

Явилась из задней комнаты женщина с огромным подносом и с огромной чашкой на нем; за ней шла девушка с красным платком в руках. Красный платок, не спросясь, очутился и под нашим подбородком, и нас пригласили знаками пить из общей чашки, похожей на простую полоскательную; мы покорились: это была не слишком противная по вкусу сыта. После сыты подали нам кофе в маленьких чашечках, похожих на китайские. Блюдец не было, а вместо них были какие-то серебряные футлярчики филигранной работы, в которых были вставлены чашки с кофе. Эти футлярчики, или чашки побольше первых, очень красивы и оригинальны, и, вероятно, были изобретены для того, чтобы не обжигать рук, когда берешь чашку с горячим кофе.

Узнав, что невеста будет на другой день, и что надо ехать ей навстречу за город, чтоб видеть строго соблюдаемый обычай, состоящий в том, что верховые из партии жениха беспрестанно останавливают ее поезд, или арбу, если она не верхом, и что при этом она должна всякий раз давать за себя выкуп (состоящий в платках и прочих мелких подарках), мы простились с хозяевами и вышли на другую половину, где нашли наших спутников, скучавших в одиночестве.

На другой день шел проливной осенний дождь, который помешал нам привести в исполнение план наш; таким образом мы лишены были возможности видеть все обычаи и обряды, соблюдаемые при татарской свадьбе. Через несколько времени после этого мне удалось быть в гостях у другого богатого и довольно знатного Татарина, который пригласил нас пить чай вечером. Этот обычай ввелся у них по их частому сношению с Русскими; впрочем, он не повсеместен, да и чай этот таков, что упаси от него Боже всякого!

Этот визит не был бы замечателен, если б жена Татарина не внушала нам особенного участия. Кроме привлекательной красоты, она отличалась от других Татарок своими приемами и речами, в которых замечались некоторая понятливость и чувство. Она была мала ростом, чрезвычайно пропорциональна; ручки ее были маленькие и самой изящной формы; большие черные глаза были исполнены неги и нежности. Даже румяна, покрывавшие ее лицо, не могли совершенно обезобразить его, а выражение, умное и доброе, заставляло забывать уродливый обычай. Муж ее, отлично говоривший по-русски, служил нам переводчиком.

Мы долго говорили с ней; нас удивили ее ответы, простые, но приличные; она не рассматривала с жадным любопытством нарядов наших, не расспрашивала, зачем и как мы приехали, не брала в руки наших шалей, не трогала наших перчаток. Она отвечала на наши вопросы без дикой застенчивости, и когда, в свою очередь, говорила сама, то старалась сказать что-нибудь приятное. Заметив между нами молодую девушку, она спросила, где мать ее и здесь ли она. Когда же ей указали на мать, то она привстала, живо взяла ее за руку и заговорила скоро и с одушевлением. Муж перевел нам слова ее. Она говорила, что Аллах благословил мать девушки, что она сама была бы очень счастлива, если б имела дочь, и не скучала бы в доме своем, если б у ней было такое большое, такое милое дитя.

Голос этой женщины, гармонический и грустный, ее красота и плохое здоровье наводили на печальные предположения, которые, впрочем, оказались совершенно неосновательными; муж был богат, любил ее и ничего не жалел для ней; несмотря на обычай, не позволяющий чужому мужчине переступать порог женской половины, он решился призвать медика, который постоянно бывает у них и лечит ее. Несмотря, однако, на эти данные, нам казалось, что эта женщина не рождена для затворнической жизни, что развитие ее сердца свидетельствовало о некотором нравственном превосходстве ее над другими Татарками. Муж ее рассказал нам, что он до женитьбы случайно увидел ее на свадьбе родственника, влюбился в нее и женился; что она сама любит его, но все скучает, все больна, и, имея одного сына, часто жалуется на одиночество и особенно на то, что не имеет дочери.

Вообще судьба восточных затворниц незавидна, как бы счастливы ни казались они. Сама семейная жизнь их заключает в себе не мало лишений и горя. Раба мужа, жена мусульманина не может вполне назваться и матерью. Сыновья мало бывают дома и находятся под непосредственным надзором и властью отца; дочери принадлежат матери только до замужества. Отдав их замуж, они видят их очень редко, едва ли раз в год, если они живут не в одной деревне, а по соседству, хотя бы это было и за десять верст или ближе. Вообще, посещение родных и даже матери зависит совершенно от произвола мужа. Целый год просьбы, угождения, ссоры клонятся к одной цели: побывать в родительском доме хотя на один день. Конечно, есть исключения, но это не больше, как исключения.

Добродетель женщины, ее верховная доблесть, заключается в большем или меньшем затворничестве. Один татарский мулла рассказывал нам с энтузиазмом о своей теще, известной всему околотку; она была всеми уважаема, потому что читала целый день коран, никогда от роду не выходила из своей комнаты, ни даже для того, чтобы подышать воздухом, никого не принимала и часто отказывалась видеть родных своих братьев и мужей дочерей своих вследствие того правила, что женщине неприлично принимать мужчину, кто бы он ни был.

У бедных женщина пользуется большей свободой, потому что она принуждена работать; она работница мужа. Разрумяненная, разодетая в праздник, она под старость ходит в рубище и носит обноски невестки. Девушки пользуются некоторой свободой и ходят плясать в праздники, но лишь между собою; мужчины смотрят на них издали. Разумеется, и тут вмешивается любовь, и нам рассказывали о двух похищениях, что, впрочем, случается редко.

На южном берегу беспрестанные сношения с путешественниками сделали татарские жилища доступнее. Татары гостеприимны; они приглашают тотчас войти к себе, и их жены и дочери принимают мужчин-путешественников, подают им кофе, становятся на колени и зажигают трубку. Недавно мы были в гостях у одного знакомого Татарина; его не было дома, и нас провели к его жене, но не позволили идти за нами мужчинам, ни даже маленькому сыну одной из наших дам. Его взяли за руки два Татарина и закричали решительно и повелительно:

- Остаться!

Но каково же было наше удивление, когда на другой день Татарин, приехавши к нам, извинялся и говорил, что он бранил жену, зачем она не приняла наших спутников. Из этого можно заключить, что через несколько лет многие обычаи совершенно выведутся между Татарами; уж и теперь на южном берегу редко можно увидеть женщину, плотно закутанную в чадру. Она обыкновенно надевается во время переезда из деревни в деревню, из одного приличия. Несмотря на это, большинство Татар неохотно позволяет женщинам в праздник идти смотреть на игры молодежи и пляску девушек, а если и позволяет, то на очень короткое время.