•  

     

     

     

    КРЫМ
  • 1

 

9

С Красного Камня Ялта проглядывается насквозь. В нынешнее время там примостилась над обрывом видовая площадка, на ней часто бывают курортники, туристы, любуются морской далью, берегом — с ожерельем здравниц и пансионатов из бетона, стали, стекла.

Но поднимитесь, дорогие друзья, немного выше, туда, к сосняку, крученному-перекрученному злыми зимними ветрами, потом выйдите на чаир — сенокосную полянку, и вы увидите скромный обелиск. Под ним мраморная плита, а на ней имена тех, кого давным-давно нет среди нас, но кто остался в памяти, в наших сердцах. Это имена партизан из мошкаринских пятерок. Ах, как дорого нам доставалась партизанская наука!

В мыслях Дмитрия Мошкарина была золотая зернинка. Позже, когда боевое трудное время научило нас всяким — малым и большим — маневрам, мы широко пользовались мошкаринской идеей, конечно усовершенствовав ее.

Мелкие подвижные партизанские группы!

Они выходили из отрядов, бесшумными тенями скользили поперек яйлы, неслышно спускались на берег, пройдя через все секреты и заставы, и на дорогах били немцев, били и исчезали, словно в землю проваливались. Они возвращались в отряд, только в отряд.

Если от обелиска, под которым покоятся останки наших боевых друзей, начать спуск в сторону Ялты, то, пройдя метров семьсот — восемьсот, можно увидеть фундаментальную землянку, «андреевскую» — так теперь называют ее экскурсоводы. Она реставрирована, и ныне точь-в-точь такая, какой была в дни поздней осени 1941 года.

Тут и жила пятерка во главе с Владимиром Михайловичем Андреевым, бывшим директором Ялтинского санатория профсоюза связи.

Он был молод, отличный горный ходок, любил жену, эвакуированную куда-то в Киргизию.

Вот Владимир с легкостью горного ходока вошел в землянку, огляделся:

— Хлопцы, завтра шарахнем фрицев!

— Есть шарахнем! — молодо отозвался комсомолец Феодори.

Командир вернулся из разведки. Три часа он приглядывался к местности, по которой поведет партизан на ту площадку,  что выбрал еще утром. С нее удобно отходить, бросать гранаты прямо в машины.

Андреев весел, напевает, рассказывает ребятам, как действовать в случае преследования, куда уходить.

Все увлечены! Еще бы! Ведь завтра они пойдут в свой первый бой.

Они были молоды и увлекались. Забыли даже о том, о чем хорошо знали. Вчера, например, Феодори вернулся из разведки — он был в Долоссах. Рассказал важное: там появились еще немцы — вдобавок к тем, что уже были, и с ними Митин.

...Поднялись рано, поели, подогнали неприхотливую амуницию. Рассвет был тихим, брехливые сойки и те молчали.

Вдруг вбегает Феодори — он на охране лагеря был:

— Немцы!

Застыли.

Пауза затянулась.

— Спокойно, хлопцы, — первым пришел в себя Андреев. — Феодори, марш на пост! Всем приготовиться к бою!

Феодори выскочил из землянки, добежал до своего поста и прижался к обледенелой скале.

Комендант Биттер вел отборных гестаповцев. Он разделил группу на две части, охватывая землянку, которую уже засек.

Андреев увидел фашистов. Будет бой! Первый и, может быть, последний. Жалко ребят, они такие молодые.

Повелительно скомандовал:

— Все гранаты отдать мне!

Ребята переглянулись и молча исполнили командирский приказ.

— Начну стрелять, выскакивайте из землянки и — марш в отряд!

Партизаны выбежали в тот самый момент, когда Андреев открыл прицельный огонь по карателям. Он швырнул гранаты. Ребята скрылись за скалой, увидели мертвого Феодори, побежали и... напоролись на засаду. Только одному удалось добраться в отряд.

Значительно позже, весной, мы узнали финал этой трагедии.

Андреев стрелял не спеша, уложил несколько фашистов, но получил тяжелую рану в плечо, а потом и в живот. Потерял сознание.

Очнулся — фашисты! И предатель Митин.

Митин уговаривал:

— Напрасно себя губишь, Владимир Михайлович. Все проиграно, надо понимать.

— Время придет — поймешь другое, иуда!

Андреева пытали, жгли, и он молча умер.

Биттер приказал сложить трупы своих солдат у входа в землянку, «чистильщикам» побеспокоиться о их транспортировке [43] в Ялту, а сам, ведомый Митиным, стал «нащупывать» другие партизанские тайники.

...Василий Моисеевич Кулинич, мастер-часовщик, был известен чуть ли не каждому ялтинцу. Артист, мудрец и на дудочке игрец. Из тех, кто хочет добра людям. И хитер же Василий Моисеевич! Как это сделать, чтобы и немца укокошить, и людей сберечь?

Он обходил отведенное ему место стоянки с такой тщательностью, будто опытный тракторист поднимал плугом родное поле, — ни одного огреха.

И выбрал Кулинич для своей пятерки местечко на... перекрестке лесных троп. У Василия Моисеевича свой расчет: кому в голову придет, что партизаны засядут на бойком месте?

Глубоко окопались, землю рассыпали по лесу и сухой листвой прикрыли. Тут упал снежок, и все было шито-крыто.

Замаскировались — в трех метрах стой и не догадаешься, что под носом партизаны сидят! Даже дятел, который с завидным упорством долбил ствол сухой сосны, не замечал тех, кто притаился под деревом.

Кто они? Может, особую военную школу прошли или всю жизнь ходили по земле с ружьем? Нет. Коренные ялтинцы, люди мирных профессий.

Анастасия Никаноровна Фадеева — врач.

Петр Леонтьевич Дорошенко — портовик.

Николай Иванович Туркин — бухгалтер.

Комсомолец Лаптев — осводовец.

Они лежали в своей дыре и видели родной город. Фадеева даже могла понаблюдать за санаторием имени Чехова, в котором она трудилась рядовым врачом, — он хорошо просматривался сквозь кроны высоких сосен.

Многие ялтинцы, особенно пожилые, до сих пор помнят рослую, по-русски красивую, с глубоко сидящими глазами и немного бледноватыми щеками женщину — она болела туберкулезом.

Нелегко было Анастасии Никаноровне уговорить райкомовцев послать ее в партизанский отряд, но она сумела доказать, что является тем самым врачом, без которого в лесу не жить.

Кулинич берег силы, охрану не выставлял, да и нужды в ней не было — все вокруг просматривалось.

Утром стрельба началась в районе андреевской землянки.

Неужели напали на след?

Да, стрельба разгоралась. Броситься на помощь? Перебьют... Надо ждать, ждать.

Приблизительно через час недалеко от кулиничевского тайника прошла усиленная фашистская разведка. Она ничего подозрительного не обнаружила.

Когда неяркое ноябрьское солнце коснулось верхушки горы Могаби, когда из Уч-Кошского ущелья потянуло пронизывающей сыростью, почти рядом раздалась немецкая речь. [44]

Каратели шли прямо на кулиничевскую позицию. Их было не более тридцати солдат при одном офицере.

И эти прошли мимо, так ничего и не обнаружив.

Наступила длительная пауза, и снова партизаны услышали чужие голоса.

Показались немцы — дородные, сытые, в руках автоматы. В центре шел высокий стройный офицер, лиховато отбросив фуражку на затылок.

«Видать, важная птица! Может, сам господин комендант?» — подумал Кулинич и «посадил» офицера на мушку своего хорошо пристрелянного полуавтомата.

Василий Моисеевич позже рассказывал:

— Лежу и прикидываю: пропустить или нет? Нельзя пропустить, — все пропустишь!

Кулинич не спешил. Ждал даже тогда, когда до офицера осталось метров двадцать.

Выстрел в упор — и офицер свалился как сноп.

— Огонь! — приказал всем.

У немцев паника, неразбериха, в глазах солдат ужас. Кто-то бросился к мертвому офицеру и тут же был убит.

Партизаны били на выбор, а потом выскочили из тайника и дали залп по удиравшим карателям, пустили в дело лесную артиллерию — ручные гранаты.

...Через день из Ялты пришли в штаб Мошкарина связные Юра Тимохин и Толя Серебряков.

Ребята возбуждены:

— Кто-то укокошил самого господина коменданта Биттера! Вот так номер!

— Дядя Вася! Чистая работа.

В городе траур. Фашисты, начиная от генерала войск СС Цапа и кончая гестаповским поваром Хунзой, нацепили на рукава черные повязки. В ту ночь, когда цинковый гроб с останками Биттера был отправлен в Германию, гестаповские палачи казнили многих из тех, кто был под арестом.

А утром приказали всем евреям побережья нашить на грудь и на спину шестиконечные звезды. Еще через день их согнали в гетто, в серокаменные корпуса бывшего ялтинского рабфака.