•  

     

     

     

    КРЫМ
  • 1

 

ОЧЕРК VI

По Яйле

Дорогой Вакула.

Совершив ряд мелких экскурсий, мы с Щербаком задумали, наконец, попутешествовать по плоскогорью Яйлы от Симеиза до Чатыр-дага включительно, и теперь, под свежим впечатлением от этой прогулки, постараюсь описать тебе ее.

Вышли мы из Нового Симеиза 31 Июля, уже под вечер, на северо-восток, намереваясь совершить подъем на Яйлу так называемым “Копек-богазом”, расположенным между Ат-башем и Ай-Петри.

Поднявшись немного выше Севастопольского шоссе, решили заночевать здесь, так как после коротких сумерек наступила быстро ночь. Место для ночлега выбрали в песке.

Ночь была холодная. Летом на Яйле температура падает очень сильно; мне самому приходилось наблюдать понижение до 6° С. в одну из ночевок здесь в Июне месяце.

Встав около 5 часов утра, мы поднялись на Яйлу, как предполагали, Копек-богазом, и наверху вскипятили воду для чая, прихваченную нами из источника при подъеме.

Пройдя от места привала около 6 верст на восток, мы подошли к Ай-Петринской метеорологической станции. Заведующий станцией любезно нас принял и с большою готовностью ознакомил и со станцией, и с производящимися на ней наблюдениями. Показал нам, между прочим, и свои опыты над естественным произрастанием травяной растительности на Яйле на огороженном проволочною изгородью участке; результаты этого опыта, по мощности травяного покрова и разнообразию растительности, получились те же, что и на Яйле в окрестностях Козьмо-Демьянскаго монастыря, на заповедных лужайках.

Дальнейший путь по Яйле был очень извилист. Сперва, пока мы шли, придерживаясь обрыва, обращенного в сторону моря, вид открывался на восхитительную Ялтинскую долину, а затем на северный склон Яйлы с ее гигантскими отрогами, заканчивающими горами “Хуш-кая”, “Сютюр” и “Бойка”, которые ограждают с западной стороны живописную долину деревень — “Узень-башей”.

Поверхность хребта между Ай-Петринскою Яйлою и Никитскою — совершенно голая с чахлою, вытоптанною овцами и смытою дождями травой. Главный хребет здесь резко отличается от нашей, Алупко-Симеизской Яйлы, покрытой в значительной части буковым лесом с примесью тиса. В топографии местности проявляется еще большее различие: тогда как ширина Алупко-Симеизской Яйлы около 5 верст, здесь хребет местами имеет всего несколько десятков саж. ширины, но зато высота его достигает 600 — 650 саж., тогда как Яйла Симеизская имеет всего саженей 500 — 600.

Пройдя около 20 верст от метеорологической станции, добрались до верховьев грандиозного ущелья “Уч-Кош”, расположенного в северо-восточном углу Ялтинской системы долин, образуемом описанным выше хребтом с одной стороны и Никитскою Яйлою с другой. Мы с большим трудом спустились по скалистому и очень крутому склону немного ниже, где к великой своей радости нашли небольшой источник воды, которой от самой станции мы вовсе не видели. Здесь мы сделали привал и заночевали.

Утром на следующий день мы пошли по направлению к северо-востоку, к вершине “Демир-капу” (722 саж.), оставив влево вершину северного отрога Яйлы “Кемаль-эгерек” (716 саж.).

С Демира мы долго с напряженной внимательностью осматривали очень интересные виды нагорной части Крыма с широким горизонтом на юго-запад, на север и северо-восток. С особенным наслаждением смотрели мы на северный склон Яйлы с громадною и сложною системою долин, сплошь поросших могучим лесом, среди которого при речках виднеются кое-где деревушки. Вид этот показался нам столь привлекательным, что мы дали себе слово побродить здесь при первой возможности.

От Демира мы отправились далее на восток к так, называемому, Гурзуфскому седлу. Этим названием в последнее время окрестили узкий соединительный хребет между Никитскою и Бабуган Яйлою. С седлом, конечно, этот хребет ничего общего не имеет и ничем его не напоминает. Проф. Головкинский в своем труде “Источники Чатыр-дага и Бабугана” высказывает догадку, “что при опросе лицом, производившим съемку, название это было импровизировано и заявлено каким-либо новоприбывшим обитателем Гурзуфа”. Прежде этот хребет назывался “Гурбет-дере-богаз”. Он такого же происхождения и характера, как соединительные хребты между Бабуганом и Чатыр-дагом (Кебит-богаз) и между последним и Демерджи (Ангар-Богаз), только высота его несравненно значительнее (628 саж.), чем тех двух (Кебит-богаз 276 саж. и Ангар-богаз 400 саж.). Хребты эти не что иное, как оставшийся фундамент от исчезнувшей уже стены бывшего здесь, несомненно, известкового массива, растворенного и размытого водою. Остатки последнего сохранились в виде небольших осколков известковых напластований.

С Гурзуфского седла, являющегося как бы гигантскою стеною, возведенною между двумя разными мирами, открываются захватывающие все существо наблюдателя виды, совершенно отличного один от другого характера — на южное побережье Крыма в юго-восточном направлении и на северный обширный склон Яйлы в северо-западном. Трудно сказать, какой из этих двух видов лучше. Один блещет лазурью моря, сливающегося на горизонте с небосклоном, очертаниями глубоко врезывающегося в море Аю-дага и других прибрежных утесов, окраскою в теплых тонах всего рельефа южного склона; другой поражает зрителя грандиозностью ущелий и долин, склоны которых покрыты сплошным могучим лесом, сурового темно-зеленаго цвета; там и сям серебрятся узкие и извилистые полески речек и ручьев, а вдали в туманной синеве обрисовываются очертания второй Крымской гряды с ее ущельями и холмистыми возвышенностями.

Взойдя на Бабуган-Яйлу, мы направились в северном направлении к высочайшей вершине всего Крымского нагорья — “Роман-Кошу” (723 саж.), откуда открывается вид на всю систему Крымского нагорья и северного его склона, но не на южный берег.

От Роман-Коша пошли по Бабугану по северо-западному его краю по направлению к Козьмо-Демьянскому монастырю. Плоскогорье Бабугана такое же голое, как и предыдущие Яйлы, только еще более дикое и красивое. Виднеются платообразные утесы, сильно размытые и местами превращенные в груды камней. В северо-западный склон Бабугана местами врезываются овраги, служащие начальными ветвями ущелий Качинской долины. По дну их струятся серебристые потоки воды, берущие свое начало из источников на склоне Бабугана.

Дивное по красоте место — верховья Качинской долины. Деревьев нет, но вся поверхность сплошь представляет собою громадный луг, покрытый высокою сочною травою с массою разнообразных цветов переходного “подальпийского” характера; немного ниже раскинулся сосновый лес с буковыми перелесками, представляющими собою издали светлые пятна на густом фоне сосновой хвои; а еще ниже — сплошные буковые леса, среди яркой зелени которых вырезаются скалистые отроги и холмы, покрытые сосною с темно-оливковою хвоею. Совсем внизу все ущелья Бабугана вливаются в огромную Качинскую долину, сплошь покрытую девственным лесом Бешуйского лесничества, среди которого заброшен далеко белый домик лесника.

Справа от верховьев Качинской долины возвышаются конусообразные массивы “Малый и Большой Цюцели”, соединяющиеся с Бабуганом при посредстве узкого хребта, в виде перешейка высотою 537 с., служащего перевалом для нового Романовскаго шоссе из Козьмо-Демьянскаго монастыря в Ялту.

В монастыре, куда мы спустились с Бабугана, наскоро подкрепили свои силы молоком, хлебом и яйцами и, не теряя времени, отправились в живописнейшее ущелье р. Алмы, по дну которого вдоль речки проложена дорога в Бешуй и на Симферополь с ответвлением направо, на перевал “Кебит-богаз” и далее к Алуште. По этой дорого прошли всего версты четыре. Впереди не видно было конца ущелья — совсем как на Кавказе, не верится даже, что это — Крым; так все здесь величественно и внушительно по своим размерам.

Отсюда мы повернули направо, в гору на водораздельный хребет “Конек”. Взойдя на хребет, мы вновь увидели после долгого перерыва море, озаренную заходящим солнцем красавицу Демерджи и обширную, покрытую садами, Алуштинскую долину.

Подъем на хребет был трудный, особенно после совершенного в течение дня длинного пути, и мы решили поискать подходящее место для ночлега, которое вскоре и было найдено в саженях 50 на запад от хребта, и очень удачно, при обильном источнике чудной воды. Вытекающий из него ручей немного ниже образует озерцо, заросшее камышом и окруженное сплошною стеною леса. Здесь же оказалась полянка, покрытая мягким дерновым ковром и отдельными кизиловыми деревьями такой величины, какой мы до того никогда и не видали. Кругом было достаточно сухих ветвей, для поддержания в течение ночи костра. Закутавшись в бурки и немного еще поглазев на сверкавшую полную луну и искрящиеся звезды, заснули крепким сном.

Ночь была теплая. Яркие будит воспоминания ночь, проведенная на лесной поляне, у мелодично журчащего ручья, под сенью Чатыр-дага! Проснешься было, высунешь нос из-под бурки и невольно начнешь глазеть на ласково мигающие звезды сквозь силуэты изредка колеблющихся ветвей. Воздух насыщен каким-то свойственным только ночи лесным ароматом; а в лесной тиши слышатся ночные, полные таинственности звуки жизни природы: пискнет полевка, загогочет филин, пробежит, задевая за сучья своими рогами, олень… Где-то далеко раздается мерный, повторяющийся каждые 10 секунд, крик маленькой совки — “сплюшки” — самый симпатичный ночной звук. Она все повторяет своим тоненьким голоском — “сплю……. сплю…….”, а другая где-нибудь поближе отвечает ей тем же “сплю”, но в несколько другом тоне.

Кострик чуть тлеет; подкинешь в него веток, он ароматно задымит, затрещит и вспыхнет, озарив на время окружающие деревья неровным, колеблющимся пламенем…….

Но вот начинает светать. На небе появляется предрассветное созвездие — огромный Орион, а над головою сияют звездочки Плеяд. Горизонт белеет, бледнеют звезды и вдруг задует свежий ветерок, от которого съежишься и невольно вновь нырнешь под теплую бурку и заснешь после этого часик — другой…….

Утром мы живо собрались и пошли по хребту прямо на Эклизи-бурун (церковный утес), который возвышался перед нами в виде высокого пика.

Желая совершить восхождение на Эклизи с северной его стороны с плоскогорья Чатырдагской Яйлы, мы повернули несколько влево и вошли в девственный буковый лес, которым дальше и пошли в северном направлении по западному склону Чатыр-дага. Сделав от места ночевки верст пять и набрав в свои фляжки из встретившегося по пути источника воды, мы свернули вправо круто в гору и стали карабкаться по западному склону Чатыр-дага на его плоскогорье. Сбиться с пути здесь нельзя, так как Горным клубом здесь везде намечены условные знаки для распознавания дороги.

Достигнув плоскогорья (500 саж.), мы направились к привлекавшему нас Эклизи. В начале пути плоскогорье было безжизненно, покрыто щебнем и только кое-где пробивалась травка; но чем ближе мы подходили к массиву Эклизи, тем растительность оказывалась богаче — появились типичные для Чатыр-дага лепешкообразные, лежащие на земле можжевельники, в диаметре около 2 саж., буковые деревца и густая трава с массою земляники под нею.

После длительного и крутого подъема мы, наконец, были на вершине Эклизи.

Придя несколько в себя от охватившего нас восторга мы стали осматриваться кругом.

В наш бинокль мы отличали ясно на северо-западе Симферополь с его окрестностями; на востоке был виден Карадаг около Феодосии, ближе к нам сияла во всей своей красоте Демерджи, открывая за собою вид на Караби-Яйлу; на юге стоит в царственном величии утесистый Бабуган. А море с его бесконечною далью!… Невыразимо красиво тут и перед заходом солнца! Мне пришлось именно под вечер наблюдать отсюда необычайное зрелище: все неровности Крымского полуострова резко очертились на фоне густых теней и весь план необъятного ландшафта был покрыт серебряной соткой водных потоков, отражавших золотистые лучи. Дали как бы не было вовсе и совершенно ясно виднелись далекие берега, за которыми в районе Евпатории (80 верст от Чатырдага) море горело на солнце, как расплавленный металл…

С Эклизи мы спустились на восток, а затем по разработанной Горным клубом тропе пошли на юг, зигзагообразно спускаясь вниз. Тропа круто извивалась. Над нами позади остался ярко освещенный солнцем Эклизи со скалистыми совершенно неприступными с юга обрывами. Солнце жгло немилосердно и мы, разгоряченные быстрым спуском. чувствовали страшную жажду.

Но вот вошли в буковый лес; стало прохладнее. В четырех верстах от Эклизи мы нашли, наконец, воду, в виде порядочного ручья, хотя и со вкусом гнилого бука.

Дорога по направлению к дер. Корбеклы все расширялась и улучшалась. Начали попадаться признаки промышленной деятельности человека: мы набрели на угольщиков — деда с двумя хлопцами, обжигавших в покрытых землею кучах уголь, а недалеко отсюда было безотрадное поле с торчащими безобразно на громадном пространстве пнями росших здесь еще недавно великанов-деревьев…

Несколько далее мы вновь вступили в пределы букового леса. Такого леса я никогда не видал: буки в несколько обхватов толщиною и необыкновенной высоты.

Зрелище лесной чащи здесь — неописуемой красоты: белесоватые ровные стволы могучих деревьев напоминают величественную колоннаду грандиознейшего храма с таинственным сумраком внутри под высокими сводами, обвитыми вверху густою листвою.

Версты через три лес окончился, а с ним окончилась и прохлада.

Прошли вскоре мимо Корбеклы (ныне это Изобильное), красивой горной деревни с стройными минаретами и высокими тополями вдоль дороги на фоне розовой Демерджи, и затем спустились в долину р. Улу-Узень к Козьмо-Демьянскому шоссе. [Прим.:   В путеводителе по Крыму селение описывалось так: «Деревня Корбеклы типичная татарская деревня, которая живописно раскинулась по разветвлениям глубокого оврага. Вся деревня тонет в вековых орешниках.]

В Алушту прибыли в 3 часа, пройдя за последний день около 20 верст; всего же нашего пешего пути было более ста верст. В 4 часа отбыли пароходом в Симеиз, обозревая с великим интересом с палубы его пройденный нами путь и побережье Крыма. На днях покидаем его и скоро обнимем тебя, Вакула. Твой юный друг Василенко.