•  

     

     

     

    КРЫМ
  • 1

Северная часть Крыма

В Таврический полуостров въезжают со стороны России тремя путями: чрез Перекопский перешеек, чрез Ченгарский мост и арабатскую стрелку. Первый путь направляется к Евпатории и Симферополю, второй считается ближайшим к Карасубазару, а последний к Феодосии, Керчи и вообще восточной оконечности Крыма. Имея в виду как можно подробнее познакомить читателя с топографиею Таврического полуострова и со всем что более или менее интересно я в настоящем отделе представлю мельчайшие подробности, относящиеся до пространства, пересеченного этими тремя дорогами, начиная от Перекопа до Евпатории и Арабатки.

Перекопский тракт с глубочайшей древности считался единственным путем сообщение с Тавридою материком. Таковым он служит и в настоящее время. Трактат этот всегда будет важен как ближайший к соляным озерам, отпускающим миллионы пудов соли. В древности, когда на Тавриду безпрестанно нападали разные кочующие племена, он представлял более значительную важность в стратегическом отношении, как удобный для пересечение его рвом или каналом, могущим воспрепятствовать варварским скопищам свободно проникать внутрь страны. Канал этот и был сооружен. Он существует до настоящого времени и естественно возбудит в путешественнике желание осмотреть его от начала до конца, а при дальнейшем интересе заглянуть в археологический отдел настоящого труда, где представляются все исторические сведение о нем.

Перекопским рвом начинается классическая почва Тавриды. В виду этого исторического, не однажды обагренного человеческою кровью памятника, существует небольшой уездный городок, названный Русскими, после присоединение Крыма, Перекопом. Городок этот, ни в каком случае не задержит путешественника, ни наружным видом, ни историческими памятниками, ни коммерческою деятельностию, ни окрестностями. В нем только обращают на себя внимание чумаки, своим безобразным видом и костюмом, суетившиеся на базарных площадях и у вереницы фур, нагруженных солью; в нем останавливают впервое внимание потомки тех буйных татар, которые налегали на наше громадное отечество с отвогою коршуна, и долго, долго жили на наш счет, на наши средства; в нем впервые воскресают в памяти те отважные походы, усилие и битвы русских войнов, которые в конце концов разрушили враждебное гнездо и вырвали у этих коршунов их опасные когти. В Перекопе можно иметь хотя и нероскошную, но довольно сносную для путешественника обстановку. Туземцы большинством склонны к беседам и хранят в памяти легенды и предание, относящиеся к их стране. О минувшем этого города нами сказано будет в отделе исторической судьбы всех Крымских городов.

Выехав из Перекопа путешественник чрез пол-часа приеезжает в местечко, названное Армянским базаром, который большинством начинен лавками и харчевнями и ведет значительную торговлю с жителями окрестных деревень, массою чернорабочих на соляных озерах, чумаками и вообще солепромышленниками. Городок этот ничтожен по величине и ничего не представляет интересного, за исключением разве церкви, которая, судя по некоторым историческим сведением принадлежит к числу древних греческих построек.

За Армянским взорам путника открываются великолепные и богатейшие соляные озера, которым позавидовали бы самые блогодатные страны мира. Озера эти, занимая громадные котловины в соседстве Сиваша, представляют зеркальные площади, незыблющей воды, в которой отражается голубое небо и дрожат жаркие лучи солнца. Любо на них смотреть в то время, когда они окрашиваются бледно-розовым цветом или когда прибрежная орбита их превратится в бело-снежную пелену окристализующейся соли, над которою кишат и трудятся люди, сравнительно уподобляющиеся муравьям. Дальше ростягивается безпредельная для глаз зеленая равнина, где не виднеется ни единого естественного холмика, где есть место разгуляться ветрам, птицам и стадам животных. Здесь отрадно быть тогда, когда разноцветные нивы хлебов волнуются, под освежительное дуновение ветерков, когда кругом раскидываются разновидные ковры цветов, когда полынь и бурьян принимают форму древесных кустов и когда разсыпается по всему этому пространству, как это было до последней эмиграции татар, тысячи: волов, верблюдов, овец и стройных лошадей, составляющих гордость и богатство обитателей этой малонаселенной в наше время степи. Я не знаю почему эта равнина всегда возбуждала во мне, какое-то грустное настроение: тосковал-ли я о том, что ей никогда не приходилось принадлежать цивилизованному классу людей, что ее вечно попирали номады с своими стадами или бороздили плугами (по словам Плиние) те 30 скифских орд, которые с наслаждением пили кровь людей из их же черепов и тщеславились прикрываясь кожею такого-же, как и они человека… Но вот начинают вдали показываться какие-то дрожащие на небосклоне темные пятна, походящие на сады — это или миражи или просто убогие татарские деревушки. И как в них может жить человек? Неужели его не безпокоят вечно раскаленные лучи солнца, не тяготит однообразие жизни, не изнуряет горько солоноватый вкус воды? Напротив он здесь блаженствует и не за что не променял-бы свою чистенько-убранную мазанку, на роскошный сераль мурзы, воздвигнутый в тени величественных садов, орошаемых холодными струями горных ручьев.

На случай если б путешественнику захотелось заехать в одну из этих деревень с целью взглянуть на быт степного татарина, он сначала может быть подобно нам пожалел-бы о его печальном быте, но, проживши под его кровлею несколько дней остался-бы при убеждении, что человек этот избрал себе местность, согласную с своею натурой и окружил себя всем тем, что только может доставить ему удовольствие. Степной татарин не боится жаркого солнца, лучи которого не мешают ему даже спать в степи; для него все равно какого-бы вкуса не была вода, потому что он пьет ея, не иначе как распуская с окисленно-соленым молоком и считает язму свою, очаровательнее всяких других прохладительно-питательных напитков. В низенькой хатке его такая мебель, которая постоянно располагает к дремоте и отдохновению тела, ему не нужны проточные воды, потому что ни отец, ни прадеды его никогда не занимались огородами, но он не прочь лакомиться арбузами и дынями, которые отлично ростут в его степи, если Аллах пошлет дождя; для него всего важнее корова, овцы, лошади и верблюды. Это его неизменные друзья, его кормилицы и снабдители одежды и домашней утвари. Его ни что неиспугает так, как скотская эпидемие, даже на самые неурожаи хлебов он смотрит равнодушно потому что в крайности поедет на лошадях своих в отдаленные местности и, проработавши там месяц или другой, привезет семейству своему столько зерна, сколько необходимо на прокормление его в течении года.

В степи этой путешественник ничего не встретит такого на чем-бы остановился с размышлением, за исключением изредка попадающихся искусственных курганов Бог весть каким народом и над кем воздвигнутых. Его разве займут на Тарканкутском прибрежьи стаи разнообразных перелетных птиц, полевые травы, пресмыкающиеся гады, тарантулы и массы насекомых; ему покажется странным, что здесь жители не в силах добывать себе воды из колодцев руками, а употребляют для этой надобности лошадь, которая проложила себе тропинку, издали свидетельствующую о страшной глубине колодца, в котором обитают дикие голуби, не находившие в степи другого приюта.

На Ченгарском пространстве он также не встретит ничего любопытного, разве заинтересуется бытом остатков тех ногайцев, которые некогда густо населяли его или задастся желанием узнать почему этот уголок Крыма назван Ченгаром. Но чтобы достигнуть этого необходимо знание татарского языка, которым говорит население, утратившее на половину свое монгольское наречие. Ченгар по нашему мнению происходит от двух соединенных татарских слов: Челюн и арт, т.е. задняя часть степи, каковою она и является по местоположению своему для жителей южной половины Крыма. Жизнь Ченгарцев в этой степи чрезвычайно однообразна в особенности в то время года, когда прекращаются полевые работы. Приетно смотреть на них только по вечерам, когда дворы их переполняются стадами домашних животных, над которыми возится вся семья. Затем, когда при свете луны, все поселение вывалит на двор и развалившись на войлоках, предается еде и различного рода забавам. При этом вы услышите их песни, музыку, сказки, загадки, словом все к чему они имеют призвание, чем обладают и для чего рождены.

Татарских поселений в наше время не особенно много в Перекопском и Евпаторийском уездах, но до последней эмиграции этого народа из Крыма они были довольно густые, но очень редко попадались многолюдные, а еще реже с хорошими избами, обыкновенно складываемыми из земляного кирпича с земляною кровлею. В землянках этих редко можно было встретить окна со стеклами и больше двух перегородок, но непременно очаг для варенья кушанья и печение лакомого малая с просяной муки под раскаленным казаном. Внутреннее убранство составлял войлок, с несколькими шерстяными тюфяками, обложенными вокруг стен большими подушками. Пред хатами этими обыкновенно строились курятники и сараи безобразного вида, еле-еле державшиеся на подставках. Дальше виднелись хлебные ямы, заменяющие магазины и бугры пепла, ежедневно выносимого из очогов, в которых вечно тлел скотский кизяк. По средине-же селение, как-бы оно ни было мало, стояла мечеть, покрытая черепицею, где ежедневно неоднократно совершалось богослужение. Внутренность этих мечетей до того была бедна, что трудно предполагать их назначение. Вне деревни в зогородах или окопанных местах складывалось в скирды сено и солома, а несколько далыие торчала на куриных ножках ветряная или лошадиная мельница, вокруг которой бродили стаи индюков, замечательно жирных и чрезвычайно легко разводимых в этой местности.

Мы сказали почти все, что встречается на этой степи. Прибавим только, что путешественник с наклонностями охотника найдет здесь обширное поле для удовлетворение страсти и в особенности по прибережным пространствам Тарканкутской оконечности, где безпрестанно попадаются кордоны пограничной стражи, могущие в крайности служить приютом. Берег этот мне в особенности памятен множеством лебединых и гусиных перьев, оставляемых здесь этими птицами.

Для окончательного-же очерка и ознакомление любознательных туристов скажем, что на всем этом громадном пространстве почти не существует никаких исторических памятников или развалин обращающих внимание, за исключением малозначительных, на берегу реченки Чатырлыка, у Ахмечетской бухты и на берегу, где некогда существовали татарские деревушки Биюк и Кучук-Кастели. О развалинах этих, мы поговорим своевременно. Быть может ничтожность этих остатков от первобытных поселений, заставит некоторых из археологов наших, искать в названиех существующих ныне поселений, что нибудь такое, которое могло бы послужить нитию к изсследованием, но увы ногайско-татарское племя, привыкшее всему давать свои имена, не сохранило для нас ни одного название местности, под тем именем, которое существовало до них. Вот некоторые название этих селений с переводом, приводимых нами с целью познакомить читателя с их чисто татарским значением:

Узун-сакал                        Длинная борода

Агачь                               Дерево

Чагир                               Позови

Бой-казак                         Рослый казак

Джан-сакал                      Душевная борода

Верды-болат                    Дал булат

Коп-кара                          Много-черная

Туак                                 Курица

Кокче-гез                         Голубоватые глаза

Ай-бар                             Месяц есть

Япунджа                          Плащ, накидка

Джол-болды-конрат         Нашел дорогу конрат

Казахлар                         Казаки

Бузав                              Теленок

Чаще же всего попадаются название: Кипчак, присвоенное их племени, Шейхлар*, Киргиз и личные имена в роде: Османа, Темира, Булата, Сеит-Булата, Мамута и т.п. Приведенные нами название деревень взяты с восточной половины Перекопского уезда, теперь возьмем для сравнение несколько из числа расположенных на западной половине его:

Кизиль-бай                                              Красный богач

Мурза-бек                                                Сильный дворянин

Демир                                                      Железный

Сары-баш                                                Желто-головый

Гасан аджи                                              Гасан бывш. в мекке

Аджи баши                                              Голова бывш. в мекке

Биюк-бараш                                            Большая овца

Кучук-бараш                                           Малая овца

или в роде: Черкеса Аипа, Кипчака и т.п.

Мы могли-бы все почти деревни Перекопского и Евпаторийского уездов представить с переводами их названий, еслиб были убеждены, что в названиех их есть что либо свидетельствующее о первобытных поселениех. Замечательно даже, что татаре этих мест не наследовали никакими преданиеми о насыпных курганах, изредка раскинутых по их степям и не верят в то что они предназначались для сбережение останков быть может таких-же скотоводов, как и они.

О юго-западной части Евпаторийского уезда мы также не можем сказать ничего такого, которое в состоянии заинтересовать любознательного туриста. Таже степь гладкая, с едва заметными уклонами, те-же спокойно-водные соляные озера, тот-же быт туземцев, теже стаи птиц. Исключением служат такие места, как например берег, соседственный татарскому селению Огуз-Оглу, заваленный безсчетным множеством разнообразных раковин, как окрестности Акмечетской бухты, представлявшей впервое садовую растительность и как Сакские грязи, ежегодно возвращающие к жизни сотни изнемогающих организмов. в Евпаторийском уезде, чаще чем в других местностях Крыма могут останавливать внимание при кладбищах выстановленные шесты с белыми или зелеными клочками материй. Эти значки, обозначающие место почевание татарских святых или азизов. Все они или большинством пользуются, собственными именами, слывут за исцелителей душевных и телесных недугов и каждый имеет своеобразную историю жизни, прекратившуюся не естественным образом.

По мере приближение к Симферополю начинают показываться в степи придлиноватые возвышенности с каменными залежнями, но уж реже встречаются стада животных и птиц. Самые травы на этом пространстве имеют скромный и какой-то полумертвый вид.

Картина эта не изменяется до тех пор, пока не подедешь к близ лежащим около Симферополя поселением вид на которые впервые напоминает путешественнику, что он приближается к более счастливым местностям.

Пространство, идущие к востоку или Керченскому полуострову многим интереснее, только, что описанного нами. Во первых тут равнины безпрестанно пересекается то оврагами, то возвышенностями, разнообразящимися общий вид степей, во вторых здесь идут небольшие реки, по берегам которых раскинулись великолепные сады, составляющие богатство туземцев. В окрестностях русского села Зуи путник имеет возможность осмотреть интересную по местности татарскую святыню, известную под именем Хырх-азиз (сорок святых) до того прославленную между татарами, что сюда почти ежедневно свозят с различных концов Крыма больных одержимых всякого рода не дугами.

Историе этих азизов не представляет ничего особенно интересного, Шейх, который постоянно охраняет эту святыню разскажет вам, что здесь когда-то 40 братьев стояли на молитве, которых безпрекословно убили какие-то гяуры, ворвавшиеся в Крым. На чем основано это предание неизвестно. Но в Хырх-азизской пещере, как-бы в подтверждение этого событие, мусульмане держат гроб красного цвета, к которому приближаются с особенным блогоговением. В Симферополе и Карасубазаре я встречал некоторых стариков христиан, убежденных, что Хырх-азиз некогда составляла христианскую святыню, прославленную мученическую смертию 40 юношей за свободное проповедание Евангелической истины. Убеждение это до того сильно у некоторых из них, что они и в свою очередь посещают эту пещеру с больными.

Не вдали от Хырх-азиза против деревень Конечи и Каясты есть место известное под именем Барут-ханэ (порохового дома или двора), которое с доступной стороны обведено валом. По разсказам туземцев здесь приготовлялся некогда порох; но едвали это заслуживает доверие татаре имеют привычку всякой развалине присваиват какое-нибудь значение по своему взгляду. Мы не сомневаемся, что ров этот сделан за многие века до татарского господства и служил предохранением построек, предназначенных древними для укрывательства в случае внезапного нашествие неприетелей.

К юго-востоку от Барут-Ханэ есть гора, известная под названием Хоныч. Кроме того, что с вершины ея открывается обширный вид на окрестности, она представляет много следов древних жилищ. к сожалению туземцы не сохранили о них никаких правдоподобных преданий. Так-же развалины существуют и на соседственном бугре, отделенном от Хоныча лощиною.

В окрестностях Зуи впервое начинаются немецкие колонии, невольно останавливающие внимание путешественника прекрасным видом и счастливым бытом этих трудолюбивых пришельцев. Еслиб колонистам этим последовали-бы все остальные обитатели Тавриды или проще, еслиб ими заселились все земли Крыма, то страна эта в самом непродолжительном времени превратилась-бы в одну из прелестных и самых блогодатных в мире.

В окрестностях Карасубазара, приютившогося в едва приметной котловине, путешественник не встретит ничего замечательного, за исключением азиетской обстановки города и нескольких очень хороших фруктовых садов, заманивающих тенистыми гущами и прекрасными плодами. Из Карасубазара очень многие охотно ездят любоваться источником реки Карасовки, представляющим интересное зрелище. Не менее замечательны и окружности этой местности. Оне до того дики и прелестны, что послужили поводом одному из польских писателей г. Хоецкому воспользоваться простым туземным преданием и составить следующого рода легенду:

«В древности у источника Карасубаш внезапно очутился какой-то старик, Бог весть откуда прибывший; многие предполагали, что он пришел в эту страну одновременно с Генуэзцами, но не ужившись в их фактории, переселился сюда. Страннику этому приписывали глубокие познание магии и долго чуждались его, но впоследствии, ознакомившись все обращались с ним с любовью и уважением. Однажды чужестранец этот, возвращаясь с гор, где следил всю ночь за небесными светилами, нашел у дверей своего жилища подброшенного ребенка. Старик смиловался над крошечным мальчиком, повидимому, принадлежащим мусульманам и, приняв его на свое попечение, назвал Замилем (найденышем). Много лет старик трудился над приемышем, пока довел его до ума-разума и затем начал посвящать в тайны естественных мудростей.

Замиль охотно внимал расказам отца и вскоре до того полюбил природу, что по целым дням бродил по горам и лесам с целью удовлетворить любознательности. Наконец он увлекся до того, что и целые ночи проводил в отдаленных горах. Такое безумное стремление юноши изумило старого крестоносца и однажды, посадив Замиля около себя, он с отцовскою заботливостию, начал предостерегать приемыша своего от различного рода неприетных случайностей, неминуемых для тех, которые проводят ночи в лесах. Для более-же верного устрашение моладого человека, разсказал ему много несчастных событий из жизни своей на востоке, куда он ходил с крестоносцами спасать гроб Господний, где был пленен и покинут друзьями и где от тоски изучил тайны магии и книги древних мудрецов. В заключение старик прибавил. Если всего этого недостаточно заставить тебя оставаться дома, по крайней мере по ночам, я должен сознаться, что в окрестных горах открыл пребывание ужасного духа, вид которого поразить тебя. Надеюсь сын мой, что после этого ты послушаешь меня и будешь осторожнее.

Старик замолк и отправился на вечернюю молитву. Между тем Замиль, неожидавший подобной угрозы от отца, чрезвычайно был изумлен намеком его об открытии какого-то страшного духа, о котором он раньше ничего не говорил. Юноша, будучи заинтересован последним, погрузился в размышление и с этой минуты не раз бывало после полуночи уходил в горы в надежде повстречаться с ужасным духом. Прошло много ночей, но он ничего не встречал сверхестественного. Однажды Замиль, возвращаясь с обычной прогулки, должен был укрыться от дождя в гроте; между тем дождь не переставал до глубокой ночи. Когда-же выеснилось небо и луна осветила окружность, найденыш вышел из пещеры в намерении возвратиться к отцу, но в эту минуту пред ним мелькнуло что-то светлое. Замиль протер глазами остолбенел, увидевши молодую девицу, прикрытую сиеющим покрывалом. Всего более его удивило то, что видение плакало. Чем ближе оно подходило, тем восхитительнее казалось. Наконец скрылось в лесной чаще.

Видение это до того очаровало Замиля, что он готов был бежать за ним, но куда? Решившись на следующую ночь прийти к этому же гроту на свидание с ним, юноша возвратился к крестоносцу, но, увы, застал его в предсмертной огонии. Бедняжка употреблял все усилие возвратить воспитателя своего к жизни, но ничего не помогало — и в одно из светлых утр юноша остался круглым сиротою. Горько стало бедному Замилю жить в одиночестве вдали от людей, которых ненавидел покойный крестоносец и он решился разлучиться на всегда с местностию, где провел все свои юные годы жизни.

Замкнувши лачужку свою, он набросил на плечи шердар, любимый музыкальный инструмент и, сотворив молитву над могилою блогодетеля, пустился в путь в качестве певца. Долго он жил в блистательной Каффе, затем переехал в Чембало (Балаклаву) где свыкся с людьми, казавшимися добрыми вопреки расказам крестоносца. Но, увы, бедняга тогда только вспомнил отца своего, когда у него отобрал самый преданный друг обожаемую невесту. Обстоятельство это возмутило несчастного сироту настолько, что он решился снова возратиться в окрестности Карасубаша с тем, чтобы не разлучаться более с могилою блогодетеля. Достигнув этого, юноша почувствовал себя счастливым и начал предаваться обычным занятием.

Однажды вечером Замиль, увлеченный воспоминаниеми минувших дней, присел у открытого окна своего жилища и как-то невольно заиграл на шердаре своем, но, увы, струны некогда призывающей к жизни лиры, воспроизводили раздирающие сердце звуки. Настала полночь. Певец продолжал играть. Как вдруг пред ним что-то мелькнуло на безоблачном небе и вслед затем выеснился лик того чудного видение, которое когда-то помрачило его разсудок. Но на этот раз оно неслось в колеснице, которая остановилась пред найденышем. Замиль в восторге выскочил из жилища своего и подбежал к таинственной красавице, чтобы посмотреть на нее вблизи. Это была молодая девица с поникнутою на грудь головою и с слезами на глазах, чрезвычайно похожею на белую лилию, отягченную крупными каплями росы. Замиль не вытерпел и начал блогодарить красавицу за вторичное явление пред ним.

Таинственная красавица, взглянув на него с нежным участием отвечала; что всегда следила и покровительствовала ему.

С этой минуты найденыш перестал жить днем. Только в полночь, когда пред ним являлась воздушная колесница с прелестною феею, юноша оживал и блаженствовал. Вскоре он почувствовал безумную любовь к волшебнице и решился во что-бы то нестало завладеть ею. И вот однажды, прильнув к плечу ея он умолял дозволить ему прикоснуться своими губами к ея божественным устам. «Ты требуешь от меня невозможного, — отвечала фея, — мои уста затравлены ядом и горе тому смертному, который прикоснется к ним, он вмиг погибнет как опаренный лепесток розы».

Этого я не боюсь, красавица, и напротив, очень рад буду умереть от твоего поцелуя, нежели от тоски в одиночестве. Я люблю тебя небесная дева от всей души моей, и он бросился на колени, умоляя принять его в обятие. Фея залилась слезами и опустила голову в раздумьи. Минуту спустя она встрепенулась и простерла к несчастному руки. Замиль со всею страстию южной души бросился к ней, и они слились в поцелуе. Но, увы, это был яд, палящий огонь, молние неба, быстро сокрушающая жизнь смертного. Замиль горел, но не переставал прижиматься к смертоносной красавице, у которой по прежнему блистали на глазах светлые струи алмазных слез. Замиль чувствовал уже приближение смерти, но все сильнее прижимался к пылающей красавице и на божественных устах ея испустил последнее дыхание. Тогда волшебница взяла на руки оледенелый труп друга и унесла его в подзенные чертоги свои. Там он лежит у нея на коленях, там вечно она плачет над преждевременно погибшим другом, пока не настанет та блогодатная ночь в году, когда Замиль по воле провидение пробуждается на коленах своего нежного стража, чтобы снова слиться в пламенный поцелуй до тех пор, пока снова образ смерти не оледенит его уста на длинный год».

Легенда, как видите, слишком наивного содержание. Таких обыкновено не создают Крымские татаре. Если же мы привели ея, то с единственною целью показать читателю на сколько описываемая нами местность действует на воображение чужестранца, впервые взглянувшого на нее.

Из Карасубазара представляется возможность совершить очень приетную прогулку к монастырю во имя Св. Праскевеи Пятницы, находящемуся при дер. Топлу. Самое интересное время для этой прогулки считается 26 июля, день празднества монастыря, т.е. когда к нему направляются карасубазарские христиане с семействами. Путь к этой святыни очарователен, но гораздо очаровательнеее местность расположение его. По народному преданию источник воды, вытекающий из под развалин древного храма Св. Параскеви искони признан целебным преимущественно для страждущих глазными болезнями, вследствие чего постоянно посещался туземцами. Обстоятельство это вскоре обратило внимание как владельцев местности, так равно и духовенства, которые поспешили сделать возможное для приличного устройства храма и приюта для массы поклонников. Здесь обыкновенно после божественной литургии происходят национальные забавы Болгар, обитавших в окрестных деревнях.

Дорога, ведущая из Карасубазара на Феодосию, сначала рисует зеленую садовую долину, походившую на фантастические скалы, но потом не представляет ничего замечательного; гораздо приетнее ехать проселочным трактом помимо деревень, расположенных у подошвы горной цепи до Старого Крыма. На этом протяжении путешественник безпрестанно встречает красивые поместья, зажиточных землевладельцев и довольных своей судьбой поселян. Здесь много исторических мест, о которые существуют в устах народа баснословные предание; много очаровательных полян, лесных рощ, садиков и т.п. На этом пути встречается могила, знаменитого в истории монгольцев шах Мамая, скрывшегося в Генуэзской Каффе со своими сокровищами, но к бесчестию христиан убитого в граде их, если не в угождение нескольким врагам, то из алчности к приобретению чужой собственности.

Затем следует Старый Крым, некогда славный торговый город Тавриды, первая столица монголо-татарских представителей в этой стране. Чудная местность эта, сохраняющая поныне во многих местах развалины от роскошных построек былого времени, может каждого любознательного человека заставить прожить здесь лишний день, чтобы составить себе хотя приблизительное понятие о величине этого города в его цветущее время, послушать рассказы туземцев о развалинах, посмотреть на древние монеты, имеющиеся у каждой почти семьи армян и других обитателей и посетить находящийся в окрестностях потухший кратер, известный под именем бездонного колодца и Армянский древний монастырь Сурб-Хач, интересный в архитектурном отношении и кое-какими святостями.

Из старого Крыма дорога направляется на Феодосию не менее славный город в истории Крыма. Для тех, которые желают познакомиться с его прошлым, мы укажем на отдел; озаглавленный нами историческою судьбою Крымских городов, остальным же посоветуем осмотреть развалины генуэзских крепостей, храмов и других древностей.

Феодосия кроме этого обращает на себя внимание по местоположению, обширности бухты и красоте окрестностей. Городок этот с некоторого времени посещается многими любителями морских купаний в течении летнего сезона и нет сомнение, что рано или поздно сделается известным в России по удобству в этом отношении.

Из Феодосии многие ездят смотреть на остатки Арабата, некогда важной турецкой крепости, защищающей выход из Арабатской стрелки. Путь к этому укреплению отделяется от почтовой дорога у соседства дер. Сарыкель. Для едущих же на почтовых, мы советывали бы направиться от Агибельской станции. От этого места начинается Керченский полуостров или граница некогда славного Босфорского царства, известного богатством обитателей, плодородием почвы, цветущими городами и роскошными надгробными монументами.

Полуостров этот в настоящее время населен остатками ногайцев, и не смотря на много изменившихся против праотцев своих, но все таки резко отличаются от Бахчисарайских и вообще горных татар. Мусульмане эти большинством зажиточны, горделивы и как-то особенно любят предание старины. У них на все почти развалины городов и опустевшие деревни существуют баснословные легенды, созданные повидимому без малейшого отношение к историческим событием. В пример приведем одну из них, выдуманную скорее с назидательною целью для детей. Легенда эта относится к оврагу, идущему по направлению к Элькен-Каи, пересекающему почтовый тракт.