•  

     

     

     

    КРЫМ
  • 1

 Н. Чернецов. Вид Каралезской долины на южном берегу Крыма.

Н. Чернецов. Вид Каралезской долины на южном берегу Крыма. 1839г.

Часть первая

I. Таврида


Люблю тебя, моя красавица Таврида. Как очаровательно раскинулась ты на лоне морей, как они лелеют и ласкают тебя, мою прекрасную! То сыплют к твоим ногам сокровища, затаенные в их глубине, и носят перед тобою станицы кораблей; то плещут живительною влагой на распаленную грудь и катятся живым серебром по твоим разметанным членам. Люблю тебя, моя красавица Таврида! Когда дыхание весны разольет в тебе новую жизнь, накинет на тебя покровы из цветов и зелени, обовьет твое чело венками легких облаков, тогда не налюбуются тобою моря: неизмеримым зеркалом раскинутся вокруг тебя, и в них, как будто в глубине души, отражается твой образ...

Но если небо повеет на тебя холодом, сорвет и размечет твои покровы, и твое девственное лицо побледнеет от испуга; как страшно тогда взметутся твои моря: со стоном подъемлются и шлют на бой с стихиями дружины черных волн, одни свирепее других...

Как не любить тебя, вдохновительницу поэтов! Ты не сурова, не грозна, как твой жестокий брат, Кавказ; твое чело не бледно, твоя высота не недоступна – но говорит о небе... И скажите: есть ли место, с которого вы смотрели и не любовались Тавридой? Когда вы захотите лететь туда на крыльях парохода и оставите Одессу, этот цветок гражданской жизни среди пустынь, эту новую Ольвию, как будто не выстроенную на нашей памяти, а открытую среди глухой степи, как тогда приветно загорится первый маяк Тавриды и невольно перенесет вас от пустыни моря и неба в среду людей, к родной земле; а наутро, едва займется свет, уже белеется другой маяк, и за ним Георгиевский монастырь спускается с своими садами, кельями и переходами к берегу моря, которое бьется о подводные камни и плещет на стены скал. Когда же кругом вас все потонуло в тумане, и слышны одни всплески волн и шум колес, и вдруг, будто из неведомой страны, донесется заунывный благовест монастырского колокола, как много он пробудит грустных дум!..

Но вот и Ялтинская гавань и южный берег, каким-то чарованием обращенный из диких скал и пустынного взморья в цветущий сад, оживленный дачами, беседками, фонтанами и – то миловидными и затейливыми домиками, то великолепными дворцами. Под ними равнина моря; над ними скалы, то гладкие и отвесные, как стена, то растреснутые и взгроможденные одна на другой, и по их ребрам цепляется кустарник или одиноко растет южная приморская сосна, и почти из заоблачной высоты бьют ключи и водопады.

Хороша Таврида, если впервые увидите ее, приближаясь к Евпаторийской гавани, окруженной рамою песков; или к Керчи, обвившей своими зданиями Митридатову гору, – к этой таинственной земле, усеянной курганами и памятниками всех народов, владевших ею в продолжении двадцати пяти веков.

Не таковы впечатления при въезде в Тавриду сухим путем. Далеко не доезжая до Перекопа, открываются налево от дороги заливы Сиваша, или Гнилого моря, с его мутными водами; направо, за плоскою поверхностью степи, видна узкая полоса Черного моря, а в самом Перекопе, этой бедной деревне с несколькими десятками домов, которые называются городом, остановят ваше внимание остатки Татарских укреплений и древний ров от моря до моря, на протяжении семи верст. Теперь один только мост соединяет дорогу Новороссийского края с дорогою Крыма.

За этим мостом идут два пути: один налево к соленым озерам, к этому неисчерпаемому руднику, из которого каждый год добывают миллионы пудов соли, и отсюда везут ее в Новороссийский край, на Дон, в Подолию, в Малороссию и во внутренние губернии. Прямо дорога тянется к Симферополю по самой грустной степи: кругом глинистая и известковая земля напитана солончаками; травы тощи; местами бродят стада овец или толпятся подле колодезей, в которых хранится вода в глубине 50 и 80 сажень; кое-где видны татарские деревни с черепитчатыми или плоскими дерновыми кровлями; порою встретится скрипучая татарская арба или два-три татарина верхами.

Невольно тоска овладевает душою, и не верится, что это Крым. Отсюда направо, далеко за Тарханкут, тянутся почти такие же пустынные степи; налево перережут однообразный путь едва заметные речки: Салгир и Карасу, а за ними до Керчи почти на двести верст опять степь, взволнованная кое-где пригорками и сжатая двумя морями, да вправо тянется вдали цепь гор. Но если вы направитесь прямо к Симферополю, тогда утомление непродолжительно: чем глубже в степь, тем она более оживает, и вместо бедной, тощей зелени раскидываются поля, покрытые густыми травами и цветами.

Повсюду растут в изобилии: донник, царский скипетр, шалфей, божье дерево, дикий лен , Иванов цвет, резеда, стародубки и более всего ветреницы: голубыми ее цветками затканы все ковры этих степей. Еще ранее, весною, повсюду цветут дикие тюльпаны; а к осени на пожелтевших и увядающих равнинах во многих местах белеет и волнуется ковыль. Но это разнообразие, даже роскошь степей, не могут овладеть вниманием путешественника: он все смотрит вдаль, все ищет там, как будто желанной цели – он ищет того, что привыкли соединять с названием Крыма – долин, скал и цепи гор. Смотрит... что-то видится, как синяя туча... да, это облака синеют на склоне горизонта; но вот он пролетел еще двадцать верст, и снова всматривается в глубокую даль, и снова видна та же туча, но так неподвижна и так неизменна, как цепь далеких гор: да, это горы, это хребет Яйлы, и посреди него подъемлется Чатырдаг как престол Тавриды, как развалина, уцелевшая от здания первобытных людей.

Верстах в двадцати от Симферополя и в пятидесяти от Чатырдага уже видны его отвесные скалы, и синеют леса, и с обеих сторон тянутся облака по вершине Яйлы. Так вот она, Таврида! Вот что поражает так путешественника после утомительного пути по равнинам моря и степей. За двадцать верст не доезжая до Симферополя, равнины уже взволнованы пригорками и долинами, которые тянутся более на юг и разбегаются по всем направлениям; по ним разбросаны сады, рощи, и идут строй за строем раины, или пирамидальные тополя. Как радует эта зелень и разнообразие после степных видов, где часто в продолжение несколько дней не удается заметить ни одного дерева, ни куста.

Отсюда все долины, все возвышенности, изгибаясь и перерываясь, подымаются к югу, и за Симферополем далеко на восток и запад оканчиваются крутыми уступами. За этой первой цепью идет вторая, а из нее– хребет Яйлы, который почти над самым морем то оборвется отвесным уступом, то выдастся огромным мысом и раскидывается от Феодосии до Балаклавы на протяжении полутораста верст. Почти посредине хребет Яйлы как будто разорван, и в этих широких воротах подъемлются два здешние великана, Чатырдаг и Темирджи. Кажется, подземные силы выдвинули из недр земли эти цепи гор, эти огромные массы гранита, извести, мрамора и лавы, и, действуя сильнее на взморье, ослабели к северу; или как будто взволновалась земля, и три ряда ее волн, одни огромнее других, оцепенели и остались недвижны.

И, конечно, до этого переворота весь Крым был, если уже не дном моря, то ровною степью, самою грустною пустынею, утомительнее его северных степей. Внутренности гор так разнообразны, что едва переступите несколько шагов, и открываются новые виды: здесь долина, богатая садами, украшенная раинами, и по ней журчит быстрый и холодный поток, перебираясь по камням, или страшно мечется, если в горах прошли дожди, рвется и увлекает все, что встретит на пути; там видны деревни или дачи, и по взгорью проведены каналы, в которых быстро бежит вода, уловленная человеком на возвышенных местах и проведенная через сады и табачные плантации, которыми простой народ занимается с выгодою; там обрывы скал или склоны гор, поросшие лесом, и по ним проложены дороги и тропинки; или сквозь ущелья видна на возвышенности деревня, и за нею синева других гор.

По течению каждой реки идет долина и носит ее название; так перерезывает долину Салгирскую река Салгир, Бельбекскую река Бельбек, Качинскую Кача, и почти все они идут по разным направлениям верст на 10, на 20 и более, подобно большим логам, или как Байдарская и Варнутка, почти овальны и со всех сторон окружены горами, покрытыми лесом. Как роскошна зелень этих долин, как богаты фруктовые сады и виноградники!

Природа не пожалела для Крыма своих даров: часто от основания до вершины гор они покрыты растительностью разных климатов. В самых долинах и на южных склонах найдете растительность жарких климатов, а чем далее к вершинам, тем более встречается растений северных. Здесь найдете и простой и южный дуб, и нашу северную сосну, и южную приморскую, найдете бук, ольху, осину, грабину, или белый бук, липу, можжевельник, разного рода вербы, тис, гумматрагантный куст, дикие жасмины, каперсы, ландыши, розаны, шафран, дикую конопель, овес и виноград, разные ягоды, особенно клубнику и землянику, и множество диких фруктовых деревьев: яблони, груши, сливы, персики, вишни; а в садах все утонченные роды груш и яблонь, абрикосы, грецкие орехи, айву, миндаль, гранаты, лавры, маслины, и все это произрастает без всякой защиты против зимних непогод.

Но Крым богат не одними деревьями и цветами; в нем изобильно своими дарами и царство животных; в нем много волков, зайцев и диких коз; а из домашних животных, кроме быстрых и крепких лошадей и рогатого скота, есть буйволы, много верблюдов, коз, стада овец, которые нигде не водятся у нас, кроме Крыма, и дают такие прекрасные меха. В реках есть форели; моря изобилуют вкусною рыбой, которою с избытком могут продовольствоваться окрестные жители; керченские сельди славятся вкусом; около берегов, особенно в Азовском проливе, попадаются тюлени. Из птиц, кроме множества степных дроф и стрепетов, появляются весною и осенью несметные стада перелетных гусей, лебедей, уток, куликов и перепелок.

Такие выгоды, вместе с торговыми удобствами, неприступностью гор и затишьем страны, отдалением ее от степей Новороссийских, от этой большой дороги всех переселявшихся народов, привлекали к ней на житье почти все племена, переходившие в Европу, и почти все они оставили здесь следы своего бытия.

Первыми известными обитателями Крыма были кимерияне. За 2500 лет до нашего времени у них уже были города; им приписывают основание Перекопа и Перекопский ров. Но ни города, ни ров не защитили их от вторжения дикого племени скифов, которые вытеснили их в горы. Почти в это же время, то есть задолго до Р.Х., торговые виды привлекли сюда греков, и на двух противоположных сторонах Крыма основались два славные города: Херсонес и Пантикапея, нынешние Севастополь и Керчь. Из городских стен они распространили владычество на весь Крым и на Тамань, или нашу Тмутаракань; сделались царствами, одно Херсонским, другое Босфорским, и стали достоянием Митридата, пока он не пал перед римлянами. Тогда все его царства сделались Римскою областью. А там, как волны, понеслись племена народов: аланы, родоначальники наших осетинцев, стеснили римлян; готы вытеснили аланов; за ними нахлынули гунны, угры, хазары, печенеги, половцы и, наконец, татары; но во время владычества последних генуэзцы успели на развалинах греческих колоний основать города и вели славную торговлю, пока не были вытеснены турками.

И повсюду видны следы жизни всех этих племен, во все двадцать пять веков их власти и падения. В скалах иссечены пещеры: то одинокие, в каком-нибудь оборвавшемся камне, то по нескольку десятков вместе в отвесном утесе горы. Эти пещеры по их устройству относят ко временам глубокой древности, когда первобытные люди не знали почти никаких удобств и скрывались в этих убежищах от непогод, врагов и зверей; иные относят их ко времени истребления одного племени другим, уже на памяти Истории. На равнинах заметны могильные насыпи, и в них находят скелеты, украшенные и скифскими поручнями, и египетскими изображениями, и вещами греческой работы. Подле Георгиевского монастыря выдался далеко в море высокий мыс, где еще недавно находили остатки греческого храма в честь Дианы, выстроенного на том самом месте, где скифы приносили в жертву всех несчастных пловцов, выброшенных на их берега. В окрестностях Керчи видны тысячи курганов, и в одном из них найдены драгоценные золотые украшения: венцы, скипетры, щиты. В другом открыта гробница со стрельчатым сводом, сложенная из огромных плит, не связанных цементом; великолепнее этой гробницы не нашли ни у одного из римским императоров; но в ней не было праха, вещи были похищены, и неизвестно, кто из великих земли здесь погребен.

В других курганах находят много греческих ваз, статуйки, разной величины сосуды, часто изящной работы; был даже отыскан остов любимой птички подле остова женщины; найдены сети и прекрасная рабочая корзинка, сплетенная из дерева, а подле этих вещей статуи и надгробные памятники с надписями, иссеченными до Р.Х.

У Севастопольской гавани сохранились еще остатки колонн и стен Херсонеса, где крестился наш Великий Владимир. По возвышенностям гор, почти во всех выходах, видны то одинокие башни, то основания церквей, то целые остовы полуразвалившихся крепостей, обросших травою и кустарником, совершенно покинутых людьми и часто неизвестно кем воздвигнутых. А там в стенах Генуэзской Кафы, полуразрушенной турками, цветет новый город, новая Феодосия; на месте древней Евпатории, построенной Митридатом, видны христианские храмы, татарские мечети, хижины и еврейские молельни: это татарский Гёзлов, или наш Козлов; в Бахчисарае сохранились части ханского дворца с фонтанами и со всеми его украшениями; над самой Керчью поднялась высокая гора, с которой открываются: большая часть прежнего Босфорского царства, пролив между двумя морями, и за ним наша древняя Тмутаракань; здесь, как думают, был дворец Митридата, где он погиб, потерявши свое царство. Как много кипело жизни там, где для нас сохранился один ее прах и остались развалины следов ее! Вглядитесь в них в часы светлой таврической ночи, настроенные к грусти и думе стройностью чистого, глубокого неба, ропотом моря или журчаньем горного ручья; вглядитесь в них, когда улягутся люди, и с ними заснет шум суеты, и все мелкие хлопоты на нашей грустной поденщине...

Но в мире все преходяще... Есть осень для цветка, есть время падения для царства; народы, как древесные листья, отпадают в свою осень и укрывают своими остатками землю, которая их живила, а с новой весною дерево снова убирается зеленью... Вглядитесь же в это древо, зеленеющее  жизнью,  богатое  плодами,  благоухающее надеждами, – вглядитесь в наше прекрасное Отечество!

Но достанет ли взора, силы мысли и воображения обнять этот колосс человечества, это древо, которое напоминает допотопных великанов и так свежо, так полно юных сил. Как крепко обвилось оно своими корнями около хребтов Кавказа, Урала, Алтая, раскинуло их к Карпатам, горам скандинавским и к американским Андам. Целые моря и океаны и тысячи рек наполняют его живительною влагой. Чем же измерить его жизнь, чем считать его годы? Были страшные годины для этого древа, когда с обширных степей налетел на него ураган татарских набегов... Казалось, он смял его, вырвал с корнем, уничтожил – и что же? – гроза оборвала листья, опалила ветви, а древо укрепилось, расцвело и принесло плоды, дало: Москву, Дмитрия Донского и показало свою силу и крепость. Казалось, смяла его буря Литвы и Польши, а оно расцвело, принесло плод и дало: Гермогена, Минина, Скопина-Шуйского и показало силу души русского народа. Что сломит его, когда все усилия половины Европы, все искусство великого гения сломить этот колосс остались ничтожными и вызвали новые силы и средства жизни.

Каких нет на нем плодов и какие плоды не привьются к нему, не сроднятся с ним, не будут проникнуты соками его жизни!

Вот и теперь перед нами одна его ветвь – Крым, ветвь цветущая, благоухающая. Эта ветвь привита силою и благом нашей жизни. Взгляните только на татарина– на этот как будто чуждый нам прививок. Как спокойно сзывает он с минарета правоверных на молитву, когда почти подле слышится звон колокола, призывающий в храм христианский; как часто за столом – один, поднявши перед глазами обе руки, читает молитву из Корана, а другой, крестясь, призывает имя Спасителя. Армянин и еврей ведут заодно с нами торговлю, грек охраняет наши приморские берега от чумы. Едва минуло полвека как привита эта ветвь к нашему Отечеству, а ее плоды видим на рынках всей России; за ними приходят к нам и турок, и черкес, и житель дальнего Запада.

А военные силы? а Севастополь с его рядами страшных батарей, с его гаванями, полными кораблей и судов? а поэтическое чувство наслаждения и грусти, которое вдохновляет Крым,– разве оно не его достояние, не богатство наше? И все это одни начатки жизни, все это плоды и надежды одной ветви, одной части России!