•  

     

     

     

    КРЫМ
  • 1

 Н. Чернецов. Вид Каралезской долины на южном берегу Крыма.

Н. Чернецов. Вид Каралезской долины на южном берегу Крыма. 1839г.

Часть первая

I. Таврида


Люблю тебя, моя красавица Таврида. Как очаровательно раскинулась ты на лоне морей, как они лелеют и ласкают тебя, мою прекрасную! То сыплют к твоим ногам сокровища, затаенные в их глубине, и носят перед тобою станицы кораблей; то плещут живительною влагой на распаленную грудь и катятся живым серебром по твоим разметанным членам. Люблю тебя, моя красавица Таврида! Когда дыхание весны разольет в тебе новую жизнь, накинет на тебя покровы из цветов и зелени, обовьет твое чело венками легких облаков, тогда не налюбуются тобою моря: неизмеримым зеркалом раскинутся вокруг тебя, и в них, как будто в глубине души, отражается твой образ...

Но если небо повеет на тебя холодом, сорвет и размечет твои покровы, и твое девственное лицо побледнеет от испуга; как страшно тогда взметутся твои моря: со стоном подъемлются и шлют на бой с стихиями дружины черных волн, одни свирепее других...

Как не любить тебя, вдохновительницу поэтов! Ты не сурова, не грозна, как твой жестокий брат, Кавказ; твое чело не бледно, твоя высота не недоступна – но говорит о небе... И скажите: есть ли место, с которого вы смотрели и не любовались Тавридой? Когда вы захотите лететь туда на крыльях парохода и оставите Одессу, этот цветок гражданской жизни среди пустынь, эту новую Ольвию, как будто не выстроенную на нашей памяти, а открытую среди глухой степи, как тогда приветно загорится первый маяк Тавриды и невольно перенесет вас от пустыни моря и неба в среду людей, к родной земле; а наутро, едва займется свет, уже белеется другой маяк, и за ним Георгиевский монастырь спускается с своими садами, кельями и переходами к берегу моря, которое бьется о подводные камни и плещет на стены скал. Когда же кругом вас все потонуло в тумане, и слышны одни всплески волн и шум колес, и вдруг, будто из неведомой страны, донесется заунывный благовест монастырского колокола, как много он пробудит грустных дум!..

Но вот и Ялтинская гавань и южный берег, каким-то чарованием обращенный из диких скал и пустынного взморья в цветущий сад, оживленный дачами, беседками, фонтанами и – то миловидными и затейливыми домиками, то великолепными дворцами. Под ними равнина моря; над ними скалы, то гладкие и отвесные, как стена, то растреснутые и взгроможденные одна на другой, и по их ребрам цепляется кустарник или одиноко растет южная приморская сосна, и почти из заоблачной высоты бьют ключи и водопады.

Хороша Таврида, если впервые увидите ее, приближаясь к Евпаторийской гавани, окруженной рамою песков; или к Керчи, обвившей своими зданиями Митридатову гору, – к этой таинственной земле, усеянной курганами и памятниками всех народов, владевших ею в продолжении двадцати пяти веков.

Не таковы впечатления при въезде в Тавриду сухим путем. Далеко не доезжая до Перекопа, открываются налево от дороги заливы Сиваша, или Гнилого моря, с его мутными водами; направо, за плоскою поверхностью степи, видна узкая полоса Черного моря, а в самом Перекопе, этой бедной деревне с несколькими десятками домов, которые называются городом, остановят ваше внимание остатки Татарских укреплений и древний ров от моря до моря, на протяжении семи верст. Теперь один только мост соединяет дорогу Новороссийского края с дорогою Крыма.

За этим мостом идут два пути: один налево к соленым озерам, к этому неисчерпаемому руднику, из которого каждый год добывают миллионы пудов соли, и отсюда везут ее в Новороссийский край, на Дон, в Подолию, в Малороссию и во внутренние губернии. Прямо дорога тянется к Симферополю по самой грустной степи: кругом глинистая и известковая земля напитана солончаками; травы тощи; местами бродят стада овец или толпятся подле колодезей, в которых хранится вода в глубине 50 и 80 сажень; кое-где видны татарские деревни с черепитчатыми или плоскими дерновыми кровлями; порою встретится скрипучая татарская арба или два-три татарина верхами.

Невольно тоска овладевает душою, и не верится, что это Крым. Отсюда направо, далеко за Тарханкут, тянутся почти такие же пустынные степи; налево перережут однообразный путь едва заметные речки: Салгир и Карасу, а за ними до Керчи почти на двести верст опять степь, взволнованная кое-где пригорками и сжатая двумя морями, да вправо тянется вдали цепь гор. Но если вы направитесь прямо к Симферополю, тогда утомление непродолжительно: чем глубже в степь, тем она более оживает, и вместо бедной, тощей зелени раскидываются поля, покрытые густыми травами и цветами.

Повсюду растут в изобилии: донник, царский скипетр, шалфей, божье дерево, дикий лен , Иванов цвет, резеда, стародубки и более всего ветреницы: голубыми ее цветками затканы все ковры этих степей. Еще ранее, весною, повсюду цветут дикие тюльпаны; а к осени на пожелтевших и увядающих равнинах во многих местах белеет и волнуется ковыль. Но это разнообразие, даже роскошь степей, не могут овладеть вниманием путешественника: он все смотрит вдаль, все ищет там, как будто желанной цели – он ищет того, что привыкли соединять с названием Крыма – долин, скал и цепи гор. Смотрит... что-то видится, как синяя туча... да, это облака синеют на склоне горизонта; но вот он пролетел еще двадцать верст, и снова всматривается в глубокую даль, и снова видна та же туча, но так неподвижна и так неизменна, как цепь далеких гор: да, это горы, это хребет Яйлы, и посреди него подъемлется Чатырдаг как престол Тавриды, как развалина, уцелевшая от здания первобытных людей.

Верстах в двадцати от Симферополя и в пятидесяти от Чатырдага уже видны его отвесные скалы, и синеют леса, и с обеих сторон тянутся облака по вершине Яйлы. Так вот она, Таврида! Вот что поражает так путешественника после утомительного пути по равнинам моря и степей. За двадцать верст не доезжая до Симферополя, равнины уже взволнованы пригорками и долинами, которые тянутся более на юг и разбегаются по всем направлениям; по ним разбросаны сады, рощи, и идут строй за строем раины, или пирамидальные тополя. Как радует эта зелень и разнообразие после степных видов, где часто в продолжение несколько дней не удается заметить ни одного дерева, ни куста.

Отсюда все долины, все возвышенности, изгибаясь и перерываясь, подымаются к югу, и за Симферополем далеко на восток и запад оканчиваются крутыми уступами. За этой первой цепью идет вторая, а из нее– хребет Яйлы, который почти над самым морем то оборвется отвесным уступом, то выдастся огромным мысом и раскидывается от Феодосии до Балаклавы на протяжении полутораста верст. Почти посредине хребет Яйлы как будто разорван, и в этих широких воротах подъемлются два здешние великана, Чатырдаг и Темирджи. Кажется, подземные силы выдвинули из недр земли эти цепи гор, эти огромные массы гранита, извести, мрамора и лавы, и, действуя сильнее на взморье, ослабели к северу; или как будто взволновалась земля, и три ряда ее волн, одни огромнее других, оцепенели и остались недвижны.

И, конечно, до этого переворота весь Крым был, если уже не дном моря, то ровною степью, самою грустною пустынею, утомительнее его северных степей. Внутренности гор так разнообразны, что едва переступите несколько шагов, и открываются новые виды: здесь долина, богатая садами, украшенная раинами, и по ней журчит быстрый и холодный поток, перебираясь по камням, или страшно мечется, если в горах прошли дожди, рвется и увлекает все, что встретит на пути; там видны деревни или дачи, и по взгорью проведены каналы, в которых быстро бежит вода, уловленная человеком на возвышенных местах и проведенная через сады и табачные плантации, которыми простой народ занимается с выгодою; там обрывы скал или склоны гор, поросшие лесом, и по ним проложены дороги и тропинки; или сквозь ущелья видна на возвышенности деревня, и за нею синева других гор.

По течению каждой реки идет долина и носит ее название; так перерезывает долину Салгирскую река Салгир, Бельбекскую река Бельбек, Качинскую Кача, и почти все они идут по разным направлениям верст на 10, на 20 и более, подобно большим логам, или как Байдарская и Варнутка, почти овальны и со всех сторон окружены горами, покрытыми лесом. Как роскошна зелень этих долин, как богаты фруктовые сады и виноградники!

Природа не пожалела для Крыма своих даров: часто от основания до вершины гор они покрыты растительностью разных климатов. В самых долинах и на южных склонах найдете растительность жарких климатов, а чем далее к вершинам, тем более встречается растений северных. Здесь найдете и простой и южный дуб, и нашу северную сосну, и южную приморскую, найдете бук, ольху, осину, грабину, или белый бук, липу, можжевельник, разного рода вербы, тис, гумматрагантный куст, дикие жасмины, каперсы, ландыши, розаны, шафран, дикую конопель, овес и виноград, разные ягоды, особенно клубнику и землянику, и множество диких фруктовых деревьев: яблони, груши, сливы, персики, вишни; а в садах все утонченные роды груш и яблонь, абрикосы, грецкие орехи, айву, миндаль, гранаты, лавры, маслины, и все это произрастает без всякой защиты против зимних непогод.

Но Крым богат не одними деревьями и цветами; в нем изобильно своими дарами и царство животных; в нем много волков, зайцев и диких коз; а из домашних животных, кроме быстрых и крепких лошадей и рогатого скота, есть буйволы, много верблюдов, коз, стада овец, которые нигде не водятся у нас, кроме Крыма, и дают такие прекрасные меха. В реках есть форели; моря изобилуют вкусною рыбой, которою с избытком могут продовольствоваться окрестные жители; керченские сельди славятся вкусом; около берегов, особенно в Азовском проливе, попадаются тюлени. Из птиц, кроме множества степных дроф и стрепетов, появляются весною и осенью несметные стада перелетных гусей, лебедей, уток, куликов и перепелок.

Такие выгоды, вместе с торговыми удобствами, неприступностью гор и затишьем страны, отдалением ее от степей Новороссийских, от этой большой дороги всех переселявшихся народов, привлекали к ней на житье почти все племена, переходившие в Европу, и почти все они оставили здесь следы своего бытия.

Первыми известными обитателями Крыма были кимерияне. За 2500 лет до нашего времени у них уже были города; им приписывают основание Перекопа и Перекопский ров. Но ни города, ни ров не защитили их от вторжения дикого племени скифов, которые вытеснили их в горы. Почти в это же время, то есть задолго до Р.Х., торговые виды привлекли сюда греков, и на двух противоположных сторонах Крыма основались два славные города: Херсонес и Пантикапея, нынешние Севастополь и Керчь. Из городских стен они распространили владычество на весь Крым и на Тамань, или нашу Тмутаракань; сделались царствами, одно Херсонским, другое Босфорским, и стали достоянием Митридата, пока он не пал перед римлянами. Тогда все его царства сделались Римскою областью. А там, как волны, понеслись племена народов: аланы, родоначальники наших осетинцев, стеснили римлян; готы вытеснили аланов; за ними нахлынули гунны, угры, хазары, печенеги, половцы и, наконец, татары; но во время владычества последних генуэзцы успели на развалинах греческих колоний основать города и вели славную торговлю, пока не были вытеснены турками.

И повсюду видны следы жизни всех этих племен, во все двадцать пять веков их власти и падения. В скалах иссечены пещеры: то одинокие, в каком-нибудь оборвавшемся камне, то по нескольку десятков вместе в отвесном утесе горы. Эти пещеры по их устройству относят ко временам глубокой древности, когда первобытные люди не знали почти никаких удобств и скрывались в этих убежищах от непогод, врагов и зверей; иные относят их ко времени истребления одного племени другим, уже на памяти Истории. На равнинах заметны могильные насыпи, и в них находят скелеты, украшенные и скифскими поручнями, и египетскими изображениями, и вещами греческой работы. Подле Георгиевского монастыря выдался далеко в море высокий мыс, где еще недавно находили остатки греческого храма в честь Дианы, выстроенного на том самом месте, где скифы приносили в жертву всех несчастных пловцов, выброшенных на их берега. В окрестностях Керчи видны тысячи курганов, и в одном из них найдены драгоценные золотые украшения: венцы, скипетры, щиты. В другом открыта гробница со стрельчатым сводом, сложенная из огромных плит, не связанных цементом; великолепнее этой гробницы не нашли ни у одного из римским императоров; но в ней не было праха, вещи были похищены, и неизвестно, кто из великих земли здесь погребен.

В других курганах находят много греческих ваз, статуйки, разной величины сосуды, часто изящной работы; был даже отыскан остов любимой птички подле остова женщины; найдены сети и прекрасная рабочая корзинка, сплетенная из дерева, а подле этих вещей статуи и надгробные памятники с надписями, иссеченными до Р.Х.

У Севастопольской гавани сохранились еще остатки колонн и стен Херсонеса, где крестился наш Великий Владимир. По возвышенностям гор, почти во всех выходах, видны то одинокие башни, то основания церквей, то целые остовы полуразвалившихся крепостей, обросших травою и кустарником, совершенно покинутых людьми и часто неизвестно кем воздвигнутых. А там в стенах Генуэзской Кафы, полуразрушенной турками, цветет новый город, новая Феодосия; на месте древней Евпатории, построенной Митридатом, видны христианские храмы, татарские мечети, хижины и еврейские молельни: это татарский Гёзлов, или наш Козлов; в Бахчисарае сохранились части ханского дворца с фонтанами и со всеми его украшениями; над самой Керчью поднялась высокая гора, с которой открываются: большая часть прежнего Босфорского царства, пролив между двумя морями, и за ним наша древняя Тмутаракань; здесь, как думают, был дворец Митридата, где он погиб, потерявши свое царство. Как много кипело жизни там, где для нас сохранился один ее прах и остались развалины следов ее! Вглядитесь в них в часы светлой таврической ночи, настроенные к грусти и думе стройностью чистого, глубокого неба, ропотом моря или журчаньем горного ручья; вглядитесь в них, когда улягутся люди, и с ними заснет шум суеты, и все мелкие хлопоты на нашей грустной поденщине...

Но в мире все преходяще... Есть осень для цветка, есть время падения для царства; народы, как древесные листья, отпадают в свою осень и укрывают своими остатками землю, которая их живила, а с новой весною дерево снова убирается зеленью... Вглядитесь же в это древо, зеленеющее  жизнью,  богатое  плодами,  благоухающее надеждами, – вглядитесь в наше прекрасное Отечество!

Но достанет ли взора, силы мысли и воображения обнять этот колосс человечества, это древо, которое напоминает допотопных великанов и так свежо, так полно юных сил. Как крепко обвилось оно своими корнями около хребтов Кавказа, Урала, Алтая, раскинуло их к Карпатам, горам скандинавским и к американским Андам. Целые моря и океаны и тысячи рек наполняют его живительною влагой. Чем же измерить его жизнь, чем считать его годы? Были страшные годины для этого древа, когда с обширных степей налетел на него ураган татарских набегов... Казалось, он смял его, вырвал с корнем, уничтожил – и что же? – гроза оборвала листья, опалила ветви, а древо укрепилось, расцвело и принесло плоды, дало: Москву, Дмитрия Донского и показало свою силу и крепость. Казалось, смяла его буря Литвы и Польши, а оно расцвело, принесло плод и дало: Гермогена, Минина, Скопина-Шуйского и показало силу души русского народа. Что сломит его, когда все усилия половины Европы, все искусство великого гения сломить этот колосс остались ничтожными и вызвали новые силы и средства жизни.

Каких нет на нем плодов и какие плоды не привьются к нему, не сроднятся с ним, не будут проникнуты соками его жизни!

Вот и теперь перед нами одна его ветвь – Крым, ветвь цветущая, благоухающая. Эта ветвь привита силою и благом нашей жизни. Взгляните только на татарина– на этот как будто чуждый нам прививок. Как спокойно сзывает он с минарета правоверных на молитву, когда почти подле слышится звон колокола, призывающий в храм христианский; как часто за столом – один, поднявши перед глазами обе руки, читает молитву из Корана, а другой, крестясь, призывает имя Спасителя. Армянин и еврей ведут заодно с нами торговлю, грек охраняет наши приморские берега от чумы. Едва минуло полвека как привита эта ветвь к нашему Отечеству, а ее плоды видим на рынках всей России; за ними приходят к нам и турок, и черкес, и житель дальнего Запада.

А военные силы? а Севастополь с его рядами страшных батарей, с его гаванями, полными кораблей и судов? а поэтическое чувство наслаждения и грусти, которое вдохновляет Крым,– разве оно не его достояние, не богатство наше? И все это одни начатки жизни, все это плоды и надежды одной ветви, одной части России!

 


II. Бахчисарайский фонтан слез и памятник Марии

«Мне мечтается, что какой-нибудь волшебник занес меня на восток и оставил посреди гор, в пустом обвороженном замке... Я хожу по огромным залам, и один гул от шагов моих раздается под высокими потолками... Зелень древесная манит за ограду: вступаю и при слабом мерцании лунного света вижу надгробные мраморы, белеющиеся под деревьями, между густою травою... Все безмолвствует в обители смерти, и оглашает пустыню один только шум источников, текущих в каменные чаши».

И я подолгу грустил и задумывался в опустелых садах и комнатах ханского дворца. Везде видны надписи и здания, напоминающие почти всех ханов от Менгли Гирея, друга нашего Иоанна Великого, до Шагин Гирея, при жизни которого Крым сделался русскою областью. В садах, огражденных каменными высокими стенами, доживают свое время огромные грушевые и шелковичные деревья, и журчит вода, переливаясь из фонтана в фонтан. Стены и потолки дворцовых комнат пестреют разноцветными украшениями, узорчатыми надписями из персидских поэтов, живым изображением цветов, фруктов и видами восточных городов. В фонтанной комнате все стекла раскинуты радугою, и за нею, темною сенью, склонились ветви винограда, и поднялись кусты розанов. Сквозь одно стекло все кажется голубым: небо, земля, листья, цветы, здания; сквозь другое – все розовым, или багровым, или мутно-желтым, как будто перед страшным переворотом природы. И здесь, как и в садах, журчат фонтаны: и в ненарушимой тишине каждая капля воды дробится звуками и раздается в опустелых комнатах таинственным, едва слышным гулом.

Фонтан слез в БахчисараеНо из всех фонтанов случай сделал любимым фонтан слез.

Опустошив огнем войны
Кавказу близкие страны
И села мирные России,
В Тавриду возвратился хан,
И в память горестной Марии
Воздвигнул мраморный фонтан.
Над ним крестом осенена
Магометанская луна...
Есть надпись; едкими годами
Еще не сгладилась она.
За чуждыми ее чертами
Журчит во мраморе вода
И каплет хладными слезами,
Не умолкая никогда.
Так плачет мать во дни печали
О сыне, павшем на войне.
Младые девы в той стране
Преданье старины узнали,
И мрачный памятник они
Фонтаном слез именовали...

Мечта поэта в живых, прекрасных картинах представила наш восток, и теперь привлекает внимание всех путешественников к Бахчисарайскому фонтану. Он поставлен в главных сенях дворца. Надпись сделана на мраморной доске, украшения, состоящие более из цветов и плодов, и чашечки, из которых переливается вода, высечены также из мрамора. Наверху сделано украшение, похожее на лунус крестом, или цветком, в средине. На верхней доске написано:

«Слава в вышних Богу! Бахчисарай возрадован благодетельною заботливостью лучезарного хана Крым-Гирея. Его великодушная рука утолила жажду своей страны и стремится разлить еще более благодеяний, если угодно Богу! Своею кротостью он открыл прекрасный источник воды. Если есть еще подобный фонтан, пусть он предстанет! Много хорошего в городах Дамаске и Багдаде; но там никто не видел столь прекрасного фонтана. Эту надпись сделал поэт Шеги. Подобно человеку, томимому жаждою, жаждут прочитать сквозь воду, струящуюся из трубочки тонкой, как перст, начертания на этом фонтане. Но что они означают? Пей эту прекрасную воду, истекающую из чистейшего источника: она дает здоровье.1177».

На другой небольшой доске написано: «Дильара», имя женщины, любимой Крым-Гиреем. О ней сохранилось предание народное; она же названа нашим поэтом Мариею. Это имя могло быть и собственным и любимым названием женщины; в буквальном переводе слово Дильара значит утешение сердца.

Из первой надписи видно, что фонтан сделан по нашему летосчислению в 1762году; еще живы современники Крым-Гирея; еще не очень давно умерла старушка, которая жила в то время при дворце и лично знала Дильару, или Марию. Передаю, что слышал я от Сеит-Амета, который хорошо помнит последнего хана и даже Крым-Гирея.

«У Крым-Гирея было много жен. Старшая из них, или ханым, шла однажды мимо окон хана, а позади ее была Дильара, страстно любимая Гиреем. В гневе он велел ханым идти позади своей любимицы: эта обида так поразила ее, что она вскоре умерла с горя. Но кто была Дильара, никому не известно. Слышно было, что она грузинка, другие говорили, что полька; но последнему не многие верили. Наверное же знали, что она не татарка. Какой она была веры, тоже неизвестно, только в ней не было заметно чего-нибудь не магометанского, и выходила она под покрывалом».

Вот все, что сохранилось о ней в предании народном. Более не удалось мне слышать ни от духовных ученых, ни от старожилов, ни от почтенного смотрителя дворца г.Булатова, который, при знании восточных языков, не пропускал ничего в продолжении двенадцатилетней службы, чтобы познакомиться с обычаями и преданиями народными.

Замечательно, что противу татарского обычая в надписи не сказано, чья она дочь, между тем, как имя правоверного верно не было бы забытым. Если же она была христианкою, то или в младенчестве, или в тайне хранила чувство веры своей. Несколько крестов или даже фигур вроде крестов ничего не доказывают. Нет вероятия, чтобы хан татарский, поклонник Магомета, решился для женщины, как бы ни любил ее, осенить луну знамением креста. Подобный  же крест сделан над камином во внутренних комнатах дворца и даже – над домашнею молельною ханов. Если это действительно кресты, а не простые украшения, не розаны с двумя листками, то я скорее разделю мнение г.Булатова, что это хитрое дело греческих мастеров, которые часто занимались работами у татар, нежели подумаю, что любовь к женщине заставила хана водворить над мечетью крест. Любители Марии отдают ей и те комнаты и молельню вместо домашней церкви; но в комнатах было многое переделано во время путешествия Государыни Екатерины II и в начале двадцатых годов. Над дверями молельни написано:«Селямет-Гирей Хан, сын Хаджи Селим-Гирей Хана». А Селямет-Гирей жил задолго до Крым-Гирея и его любимицы.

Самое устройство молельни доказывает, что она была домашнею мечетью: окна из нее проведены в главные сени, которые были проходными и полны прислуги. Мог ли допустить хан, чтоб на виду людей молилась его любимица христианскою молитвою, когда для магометанских женщин устроены в мечетях особенные хоры или палаты.

Самый фонтан слез сомнительно отнести к столь нежной привязанности хана, как мечтал об этом поэт. Подобный же фонтан устроен в ханском саду близ купальни: устройство его, размеры, даже украшения очень сходны, и не от нежной любви называются подобные фонтаны фонтанами слез, а от их устройства. Нет сомнения, что Дильара, или Мария нашего поэта была любимицей хана; но этой Марии, созданной образованным чувством поэта, не должно смешивать с Дильара, и думать о любви к ней Крым-Гирея с утонченностью европейских понятий.

Впрочем, не отвергать хочу я чувствование истинной любви в магометанине и человеке образованном не по нашим понятиям, а говорю только о различии форм, в которых выражается эта любовь. Когда Дильара перешла из здешнего мира, Гирей устроил над прахом ее огромный памятник за своим террасным садом и осенил его позлащенною луною. Над дверью гробницы есть надпись:«Да почиет в мире прах Дильара».

Памятник Дилъара или Марии в Бахчисарае

Лет за тридцать, по рассказам старожилов, в каждой из семи сторон памятника было окно, а в осьмой устроены двери. Внутренность была убрана роскошно: стены обиты дорогою материей, купол покрыт свинцом. Теперь уже нет свинца; видны только остатки черепицы и глины, на которой он лежал и где теперь успела разрастись трава. Двери и окна заложены, и только в отверстие над дверьми, вероятно сделанное любопытными, можно не без труда заглянуть в этот памятник и видеть его запустение при свете факела.

Поднявшись на взгорье выше памятника и обернувшись к дворцу, открываются его пестрые кровли, а на противоположной горе, между частными домами, старая мечеть с зеленою черепичною кровлею; ее называют Ешиль Джамэ, или Зеленая мечеть. В ней есть надпись: «Дильара! Да помилует ее Бог! 1178 эджиры».

Мечеть давно опустела: нет ни окон, ни пола. Сохранились легкие деревянные колонны и надписи из Корана. Буквы одной из них представляют мечеть с двумя минаретами. Содержание ее: Ляилляхильаллах Мохаммед ресульульлаха. Нет Бога, кроме Бога, Мохаммед пророк его.

Вот и весь рассказ о Марии. Давно ли пел ее наш Пушкин, а о нем уже есть предание в том же Бахчисарае. Известно, что в Крыму почти нет певчих птиц: редко кому удается слышать раз в жизни пение соловья; но рассказывают, что в бытность Пушкина во дворце ханов целые ночи пел соловей в ханском саду. И теперь путешественники, приезжая в Бахчисарай и слушая о Марии, смотря на памятники, воздвигнутые для Гиреем, задумываются о поэте. И кажется, в слезах фонтана есть слезы о нем...

 


III. Памятник крымских ханов: Хаджи-Гирея и Менгли-Гирея

Дорога из Бахчисарая в Чуфут-Кале идет по каменистому ущелью. С обеих сторон подымаются крутые, местами отвесные утесы гор, и стройно взбегают к их вершинам пирамидальные тополя. В подножии скал иссечены пещеры; в них теснится на временное житье татарин с своею нищею семьею или бродячие цыгане, и порою путешественник укрывается от непогоды. Говорят, что в старые годы близ самого города начинались виноградные сады; теперь уже нет ни одного: их заменили одни раины и несколько огромных верб. Горный поток быстро перебирается по камням; из предместья Бахчисарая почти всегда слышна народная музыка; около фонтанов и в тени дерев сидит татарская молодежь; по дороге идет или тихо пробирается верхом Караим в свой городок, и ребятишки ловят путешественника, чтоб пропеть ему песню о живой еще красавице чепеиме или тоскливое: «Бен буерлы...»


Памятник крымских ханов: Хаджи-Гирея и Менгли-Гирея
Памятник двух первых ханов: Хаджи-Гирея, основателя независимости Крымского царства, и Менгли-Гирея

При повороте направо в другое ущелье, где на отвесной скале повис греческий монастырь Успения Божьей Матери, встречаете осьмиугольное здание с небольшими сенями, покрытое черепичною кровлею. Это памятник двух первых ханов: Хаджи-Гирея, основателя независимости Крымского царства, и Менгли-Гирея, которого наш Иоанн Великий называл другом и братом. Этот памятник принадлежит к древнейшим татарским памятникам. В сенях вокруг дверей сделана надпись из Корана; над нею на особенной доске другая, такого содержания:

«Надгробный памятник сей исправлен милостями великого хана, могущественного хакана и повелителя вселенной Менгли-Гирей Хана, сына Хаджи-Гирей Хана. 907 геджиры».

Во внутренности здания на деревянном помосте заметны два места, где погребены Гиреи – отец и сын. Оба хана принимали столь великое участие в наших делах, что невольно вспоминаешь события тех времен и дивишься неисповедимости провидения. Скоро после нашествия на Россию татар некоторые из орд поселились в Крыму, другие заняли широкие степи от Дона к Днепру до самой Курской губернии. Главная Кипчакская орда была на Волге. Литовцы быстро и сильно обложили порубежные орды и оттеснили их к Крыму; моровая язва, свирепствовавшая в Кипчаке (1348), загнала сюда же толпы татар.

Усиленная таким образом Крымская орда стала тревожить своих соседей, задумала о самобытности и начала выбиваться из-под зависимости Кипчакских ханов. С этой целью она передавалась то Литве, то России, то Польше, билась смертным боем с Золотой Ордою и ускорила ее падение и независимость нашего Отечества. Хаджи-Девлет-Гирей, воспитанный в Литве, привыкший уважать христиан и смягченный влиянием святого учения, пользуясь примером основателя царств Казанского и Астраханского, объявил себя независимым ханом Крымской орды и сильно заботился об устроении нового царства: старался найти союзников и выбрал Польшу.

В это время, развиваясь самобытною жизнью, росла и мужала Россия. Она наводила ужас на Гирея, и говорят, что он торжественно утвердил грамотою отдачу нашего Отечества Польше, сделанную еще Тохтамыш-Ханом, и старался поддержать теснейший союз с поляками. Но 1469-й был годом смерти Хаджия. После него осталось восемь сыновей, и все они вступили в спор за наследство; началось междоусобие; Менгли-Гирей превозмог своих братьев – и старался найти помощь у генуэзцев в их крымских колониях: Кафе, Судаке, Чембале и др. Татары, недовольные связью хана с иноплеменниками, сделали заговор, избрали главою его Гайдера и предложили корону турецкому султану Магомету II. Распри султана с генуэзцами еще скорее склонили его к согласию, и турецкий флот явился с 20 тысячами войска под стенами Кафы, в которой скрылся Менгли-Гирей. Недолго держались генуэзские города; пленные жители были препровождены в Стамбул. Между ними находился сам Менгли-Гирей. Прошло три года его почетного плена, три года страшных смут и междоусобий Крыма. Татары просили султана назначить им царя, кого он захочет избрать, и тем прекратить бедствия страны. Магомет избрал Менгли-Гирея с тем, чтобы он обязался покорностью Порте.

Вот главные условия двух государств. Султан не имеет права на жизнь крымского хана или кого-нибудь из дома Гиреев. На престоле Крыма государи могут быть избираемы из рода Чингисхана. В мечетях должно всенародно молиться о хане, а потом о султане. Хан имеет право на пяти бунчужное знамя. На письменную просьбу хана султан не должен отказывать. За каждую войну, веденную ханом против врагов Порты, султан обязывался платить условленную сумму денег.

В одной татарской летописи сказано: «По определению высочайшей мудрости через несколько времени прибыло к султану от хана больших владений письмо с известием, что все поколения ханов от междоусобий пресеклись и области степные разорены и что для восстановления мира между мусульманами он просит прислать Менгли-Хана. Тогда султан Магомет-Хан, дав ему барабан, бунчук, знамя и грамоту, немедленно отпустил его с великими почестями». Прибывши в Крым, Менгли-Гирей был коронован со всею пышностью. Но когда народ узнал о согласии его на зависимость Крыма от турецкого султана, то начался общий ропот, и новый хан должен был прибегнуть к турецкому войску.

Но народ отстоял право выбирать себе ханов из рода Гиреев. Пользуясь случаем и опасаясь народа, Менгли-Гирей оставил у себя в Крыму турецкие войска и старался обратить гнев народа на христиан, живших в Крыму. Опасаясь своих кровных врагов, ханов Золотой Орды, он с помощью турецкого войска разбил их и делал набеги на Польшу и Россию.

Хан Золотой Орды Ахмет боялся усиления Крыма и вступил в союз с поляками, чтобы действовать в одно время против Гирея и против России; но обманутый поляками, едва успел скрыться в Киеве. По проискам Менгли-Гирея он был заключен в Ковно на всю жизнь; с ним пресекся род Чингисхана в главной орде, и сама орда распалась и впала в бессилие.

Таким образом, Россия избавилась от страшного неприятеля: татары восстали против татар – и Крым ускорил гибель наших врагов и независимость нашего Отечества. Не страшась более Кипчакской орды, Менгли-Гирей нашел выгодным союз с Россиею, и Иоанн Великий отправлял к хану посольства и ввел русских в торговые обороты с генуэзцами.

Близ ханского памятника устроена мечеть бедная и тесная. В надписи над дверями сказано, что она сооружена при Менгли-Гирей Хане и что хан, повелитель вселенной, приказал сделать эту мечеть так, чтобы лучше ее нигде не было. Замечательно, что она строилась почти в одно время с нашим московским Успенским собором и показывает различие гражданской жизни в двух царствах. Через улицу от памятника находится медресе, или училище; кругом кладбище, особенное огромным деревом грецкого ореха; у подошвы гор разбросаны татарские хижины; над ними отвесные уступы...



Часть вторая

I. Тепекермэн

Из Бахчисарая в Тепекермэн я сделал первую поездку верхом. Лошадей приводят оседланных, с проводником, по предписанию начальника губернии, которое заменяет подорожную на все время путешествия в горы. За каждую версту платится на лошадь по 8 копеек. Если проводник конный, то путешественник платит и за его лошадь; если пеший, то не обязывается платить. Кроме обыкновенного проводника, можно нанимать из татар и греков знающего развалины и знакомого с замечательными местами Крыма.

Пользуясь прекрасною картою, изданною ученым исследователем Крыма Г. Кеппеном, и предварительно ознакомившись с местностью, я иногда обходился без конных проводников, заранее отправлявши пешего в селение, до которого брал лошадей. Это доставляло мне особенно удобство посещать те места, которые не входили в маршрут, и оставаться в каждом, сколько хотелось. Ничтожная плата всегда удовлетворяла татарина, проводившего иногда целый день в ожидании меня.

От Бахчисарая до Тепекермэна считают около пяти верст. Сначала путь идет через предместье Салачах, или Солончак, по каменистому ущелью. При повороте к Успенскому монастырю встречается памятник Менгли-Гирея и близ него остатки здания: изразцы и щебень. Здесь, говорят, был ханский дворец: еще недавно зеленели уцелевшие лозы винограда. Миновавши скалу Чуфут-Кале, дорога вводит в густой кустарник и вьется по холмам до самого Тепекермэна. Растительность здесь богата; птиц и зверей изобилие. Не проехавши версты, мы согнали несколько зайцев и куропаток. Сюда отправляются за ними охотники из окрестных мест. Но вообще в Крыму, несмотря на множество дичи: дроф, стрепетов, гусей, лебедей, уток, куропаток и пр., охотников очень мало, и то большею частью из высшего сословия или из переселившихся малороссиян: татары почти не имеют огнестрельного оружия. Недостаток в охотниках причиною постоянного изобилия дичи в Крыму: я знал крестьянина, который в 10 верстах от губернского города в один день убил 19 дроф и 7 стрепетов.

Выбравшись тропинкою из мелкого кустарника, мы выехали на широкий уступ, на котором пирамидально возвышался Тепекермэн. Вершина горы состоит из сплошного камня, в котором видны отверстия пещер. Сюда пригоняют пастухи стада во время жаров и бурь. Почти до самых пещер можно ехать верхом. Площадь горы занимает более ста саженей в длину и местами покрыта кустарником. В глубине ее иссечены пещеры, и в них надобно спускаться с верху горы, как в подполье. Другие пещеры, высеченные в отвесном утесе, в два и три яруса, впрочем, без особенной правильности. В некоторых из них сохранились человеческие кости, в других черепки грубой, но необыкновенно прочной работы.

Подобные пещеры, еще в большем размере и количестве, видны в Инкермэне, Черкескермэне и других скалах. Не разрешая вопроса, кем и с какой целью они иссечены, познакомимся прежде с их устройством...

«Все сии скалы,– пишет один путешественник,– были иссечены руками человеческими, начиная от самой вершины оных вниз на несколько саженей в глубину... жилища в Джингискермэнских скалах почти все между собою сходны, но имеют три отличительные формы. Они или правильно округлы, или овальны, или четырехугольны, и разнствуют только величиною... Некоторые из них совершенно пусты, в других же можно видеть скамьи, сделанные вокруг стен, род низких кроватей, стулья и табуреты, поставленные посредине горницы. Все сии уборы иссечены в самых скалах, и, судя по их величине и форме, люди, употреблявшие их, должны были иметь обыкновенный рост. Входы в сии жилища довольно высоки, и для человека среднего роста можно проходить через оные свободно...»

Другой путешественник, Кеппен, изучавший древности, говорит: «К достойно примечательным местам Крыма принадлежит и Тепекермэн, или Тепекермен, коническая, отдельно стоящая гора на земле города Бахчисарая, при меже Шюрюской округи». На вершине горы в скале иссечена церковь. «Здесь же, по словам Тунмана, находилось укрепление, которое может принадлежать к древнейшим постройкам этого рода. Я не могу похвалиться тем, что видел явные приметы сего укрепления, но действительно заметил на вершине горы следы построек, и в одном месте сложенные четвероугольником, как для стен, огромные, мхом поросшие камни, в числе коих иные длиною почти в сажень».

Мнения писателей о народе, сделавшем пещеры, различны. Некоторые относят их к глубокой древности и видят в них жилища первобытных людей, другие почитают укреплениями, а одинокие пещеры ведетами. Местное поверье относит их ко времени какогото потопа; даже указывая на железные кольца, вбитые в отвесных скалах, говорят, что к ним привязывали корабли, когда приставали к берегам.

Мне кажется, что эти пещеры относятся к первым векам христианства и иссечены греческими выходцамиили другим народом; но, во всяком случае, по религиозной мысли. Это были духовные общины из людей, добровольно посвятивших себя отшельничеству или загнанных притеснителями веры. Признаки таких общин явно уцелели в Инкермэне, Черкескермэне, на месте нынешнего Успенского монастыря, в Качи-Кальене, в Демерджи, Чатырдаге и других местах. Такою же общиною был и Тепекермэн, и все они, вероятно, были в связи между собою. В них уцелели остатки церквей; а Успенский монастырь, близ Бахчисарая, сохранил до нашего времени свое религиозное значение и в этом отношении должен обратить на себя особенное внимание.

К подтверждению этой мысли о пещерах служат кресты, высеченные на стенах, и даже группы каменных столбов на вершине Демерджи, которые и теперь почитают в народе окаменевшими монахами. Во многих местах видны по ущельям одинокие пещеры, то в обрыве скалы, то в огромном оборвавшемся камне. Здесь, вероятно, жили самые строгие отшельники. Вообще неудобство помещений в пещерах и почти совершенное разобщение с населенными местами приличны людям, посвятившим жизнь свою лишениям. Замечательно и то, что во всех этих общинах не видно искусственных укреплений: стен башен замков, в то время когда они сохранились подле, на других высотах, в которых или совсем нет пещер, или очень немного. И вообще, где находите пещеры как остатки общин, там просто и ясно видны следы жилья: комнаты грубой работы, переходы, лестницы, стулья, столы, и нигде не заметно следов укреплений; и, напротив, где явны остатки укреплений, например, в Мангупе, Балаклаве и в других городах, там почти нет пещер или очень мало. Впоследствии времени пещеры могли быть жилищами притесненных и загнанных в горы племен: даже во времена гибели генуэзцев, в исходе XV века, многие из них бежали в горы и, вероятно, искали спасения в ущельях и пещерах.

Эти пещеры так любопытны, что могут составить предмет особенных исследований...


 

II. Мангуп

 

"Ничто, в какой бы то ни было части Европы, не превосходит ужасной величественности этого места". Кларке о Мангупе

День склонялся к вечеру, когда мы приехали в Каралес, или Караиляз, т. е. деревню Черного Ильи, а от чего она получила это название – Бог знает. Утомленные верховою ездою и жаром распаленного воздуха, мы были рады отдохнуть и мечтали, как расположимся у гостеприимного владельца на мягких диванах, как поднесут нам по чаше шербета и по трубке анатольского табаку.

С этой мечтою, забывая об усталости, мы подъехали к дому Адильбея. Он был у себя и сидел во дворе, под наметом, в белом халате, на высокой и широкой лавке, устланной коврами, поджавши ноги и пуская клубы дыма. Адильбей говорит по-русски: он служил в военной службе, бился против французов, гнал их за пределы Германии и теперь отдыхает в своем живописном Каралесе. Здесь у него хороший, почти европейский дом; под окнами бежит ручей – быстрый и порою шумный, как все горные ручьи. В этом ручье Адильбей ловит вкусных форелей, кушает их сам и угощает гостей.

Немного далее шумят мельничные колеса. В удобных местах и на удобренной земле сажают табак и сеют хлеб. Сквозь высокие, стройные тополи, около которых играл сын Адильбея, это милое дитя в черкесском платье, видны окрестные долины, скалы и горы, куда отправляется их владетель на охоту за лисицами, зайцами, волками и дикими козами. С другой стороны, на взгорье, красуется мечеть, от которой любовался окрестными видами наш любимый поэт Жуковский, куда сбираются на богомолье жители Каралеса.

Хорошо и привольно жить Адильбею: у него не один Каралес, у него много деревень – и Черкес-Кермэн, славный своими ущельями и пещерами, и Ходжа-Салы у подножия Мангупа, и гора Мангуп с развалинами древних укреплений. Мудрено ли после этого, что владелец живописных долин, гор и чуть не допотопных развалин славится гостеприимством; мудрено ли, что и мы с товарищем мечтали о восточном кейфе.

Но на этот раз дело обошлось без кейфа, без шербета, без трубок, без диванов. Принятые ласково, мы разговорились о житье-бытье, о Каралесе, Мангупе, Черкес-Кермэне– и так увлеклись рассказами, что, выпивши по стакану прекрасной ключевой воды, отправились в черкескермэнские пещеры и ущелья.

Да, мы не раскаялись в этой поездке, хотя мой утомленный товарищ для удобства ехал чуть не по-дамски, перекинувши правую ногу через переднюю луку седла.

В Черкес-Кермэне застал нас поздний вечер. По улицам из сплошного камня ходили татары, и бродил незагнанный скот; в огромных пещерах, иссеченных в каменных стенах ущелья, кочевали цыгане: кто играл на скрипке, кто пел, кто ковал железо, кто без дела увеличивал и разнообразил живые группы, сбиравшиеся около огней.

Оставивши за собою деревню, мы ехали шагом, и не знаю отчего, не говорили ни слова, а готов поручиться, что думали об одном. И как было нам не думать об одном: мы с товарищем выросли под влиянием нашей северной природы, привыкли к ее лесам, ее рекам и пригоркам, которые называем горами, к русским обычаям и языку, – а теперь вокруг нас все новое: посреди отвесных утесов глубокое ущелье, и над ним от всего неба видна только одна узкая полоса; над бедными жилищами людей взгромоздились скалы и, кажется, подавляют их своим величием. Там мелькнет женщина, закутанная в белое покрывало; там верховой ездок в бурке и черной меховой шапке; там расположилась толпа праздных татар и молча делает кейф; там кочующие цыгане в пещерах, бог весть кем и когда иссеченных. Другая природа, другие люди.

Как же было не задуматься, особенно здесь, в Черкес-Кермэне, где природа бедна и грозна, где каждый звук, каждый шаг лошади рассыпается звонким эхом по ущелью и пещерам; где памятники переступили за грань истории и преданий и в убежищах пещер скрывается другое, бедное, бесприютное племя...

Вот отчего мы ехали молча; вот, верно, о чем задумались. Но я было забыл сказать, что мы ехали опять в Каралес, опять к почтенному Адильбею: он пригласил нас на ночлег, если не вздумаем остаться в Черкес-Кермэне. Признаюсь, теперь мы готовы были завоевать какую-
нибудь комнату; но дело обошлось без войны: нам отвели просторную гостиную. На мягких диванах постлали прекрасные одеяла и мягкие подушки. Подали соты, белые и прозрачные, какие можно найти только в Крыму; подали масло, сыр, сливки и в заключение всего трубки и
даже  чай. Не знаю, как я успел набросать заметки в мою дорожную книжку, не помню, как заснул; знаю только, что едва занялся свет, а наш верный проводник Амет тянет с меня одеяло: «Поедем, бояр! Гайда!»

Дорога из Каралеса к Мангупу довольно разнообразна. Налево верстах в двух или трех живописные каменистые скалы; направо – отлогие возвышенности; вдали – верхи гор, и между ними, всех огромнее, плоская вершина Мангупа.

Кто бывал в горах с рассветом дня, тот любовался смешением света и тени, сближением дня и темной ночи. Роскошна зелень, блестящи вершины скал, озаренные первыми лучами солнца; мрачны склоны гор, обросшие лесами и обращенные к западу. Кто не был в горах, тот пусть спешит полюбоваться в них и с них миром Божьим. Для него нет ни слова, ни кисти: в его душе не найдет  полного сочувствия ни поэт, ни живописец.

Отъехавши от Каралеса версты три, мы продолжали наш путь по глубокому логу. В нем разведены табачные плантации; повыше их сады, полоски дозревающего хлеба, огороженные плетнем, по которому вились местами какие-то большие белые цветы вроде колокольчиков; местами видны кусты шиповника, еще не совсем отцветшего. Налево, против самой деревни Ходжа-Салы, расположенной у подножия Мангупа, возвышался крутой мыс; почти на самой его вершине бьет ключ, и вода, сбегая по желобам с высоты нескольких десятков саженей, струится к деревне. Мы остановились близ этого места, чтоб полюбоваться мрачным, величественным видом Мангупа и срисовать его.

Окруженный со всех сторон цепями гор и холмов, Мангуп стоит одиноко в долине. Вершину его, подобно Чатырдагу, составляет широкая площадь; по крутому взгорью темнеют леса и видны полянки, покрытые травою. Самый верх увенчан скалами отвесными, как стены; над ними кое-где растут южные сосны с распростертыми ветвями, бедными зеленью. Три глубоких лога врезались в Мангупскую гору с северо-западной стороны и образовали четыре мыса; они как будто выглядывают один из-за другого, и самый дальний из них, так скраденный перспективою, самый обрывистый, самый страшный. В нем и отсюда заметны отверстия пещер и видны высокие стены скал.

Посредине второго лога перегибается стена древней крепости, белеют высокие опустевшие башни, и там тишина – и все развалина... У подножия горы, под навесом высот первого мыса, татарская деревня Ходжа-Салы, и в ней слышны песни и говор жизни...

Приехавши в деревню, мы взяли в провожатые мальчика. Он шел впереди нас так быстро и легко, что лошади едва успевали следовать за ним самым ускоренным шагом. Тропинка, удобная для верховой езды, вилась по взгорью между деревьями и вела к широкому логу, который подымался до самого верха горы; по его середине перегибалась передовая стена крепости Мангуп-Кале, примыкая обоими концами к неприступным скалам. Во многих местах она разрушена; в некоторых видны обвалившиеся башни. Мне хотелось вымерить эту стену хотя шагами, но груды развалин, но частый кустарник, крутизна спуска и подъема заставили отложить предприятие. По приблизительному счету, во всей передовой стене не менее 400 шагов. Слева, в том месте, где она примыкает к высоким скалам, высечены в них пещеры– то одинокие, то двухэтажные, с лестницами грубой работы или, может быть, обезображенными временем и непогодами. В некоторых пещерах сделаны какие-то углубления, прорублены неправильные двери и кругловатые окна, отененные лозами одичавшего винограда.

За стеною лежит тотже лог, поднявшийся на самый верх горы и, как грудами обломков, заваленный надгробными памятниками Караимов. Большая часть памятников покрыта письменами; другие совершенно обезображены временем, и не осталось на них следа надписей. Пробравшись по забытому праху людей, среди тлеющих надгробий, к которым не привязано ни одно чувство, для которых уже нет здесь ни любви, ни ненависти, ни даже памяти, мы поднялись на вершину горы, и целые селения раскинулись под нашими ногами; за 30 верст виднелся Севастополь; за ним светилось море; над всем раскинулся лазурный полог неба – и легкие облака, как духи, вились над землею.

На самой вершине посреди развалин и надгробных памятников мы встретили столетнего старика с дочерью и малюткою внуком. Здесь у него шалаш и огород, и он единственный житель Мангупа, некогда грозного и многолюдного. Близ его шалаша бьет ключ и, проточивши себе путь к вершине горы, сбегает в глубину лога. Подле ключа видны остатки башни, под защитою которой он находился.

Недалеко отсюда остались следы еврейской синагоги; далее, на широкой площади горы, уцелело несколько обломков стен греческой церкви, и на их внутренней стороне сохранились следы живописи; но уже невозможно различить ни одного изображения. Во времена Палласа, посетившего эти места за 40 лет прежде нас, были видны образа и лик Пресвятой Девы. На запад от церкви, в нескольких десятках саженях, идут крепостные стены, направляясь к северо-востоку и перерезывая вершины логов, которые вдаются в гору. В предпоследнем логе подымаются шесть башен. Вблизи стен видно несколько широких пещер, и в одной из них с шумом бьет ключ свежей чистой воды.

Утомленные ходьбою и жаром дня, мы сели на лошадей и поехали отдохнуть в эту пещеру. Здесь едва я не поплатился за поспешность, с какою въехал во внутренность пещеры: при начале ее потолок высок, но чем далее, тем склоняется ниже, и моя лошадь так обрадовалась прохладе, что бросилась вдруг в глубину пещеры; я склонился к передней луке седла, и был так сильно прижат к ней грудью, что и на другие сутки чувствовал влияние нежданного путешествия.

Отдохнувши здесь, мы отправились к замку, или второму укреплению. При выезде из лога видно татарское кладбище с памятниками, обвитыми чалмами, еще далее вся площадь горы усеяна щебнем и камнями, последними остатками зданий; при въезде в замок стоят остатки мечети, уцелевшие более других зданий. Внутренность ее довольно хорошо сохранилась, и виден михраб, или магометанский алтарь, обращенный на запад. Близ мечети, в направлении почти к югу, сделано несколько пещер со ступеньками в эти подземные жилища. В замок ведут через обломки камней небольшие ворота, сделанные в стене, которая идет поперек всей площади мыса. Стена толщиною до трех аршин сложена из дикого и известкового камня.

Сторона дома ко внутренности замка уцелела более других. Этот замок защищал ворота и озирал всю площадь горы. По огромным окнам, сохранившимся только в этой стене, видно, что дом был двухэтажный; косяки окон украшены изображением вроде готическом: на них сделаны звезды из нескольких угловатых линий или чтото вроде цветков из сплетенных кругов. Другие стены дома пали и образовали собою груды развалин, под которыми заметны входы; еще держится одна часть юго-восточной поперечной стены, и из небольших коридорцев идет выход на стену, примкнувшую к самому дому. Налево эта стена вдруг обрывается над уступом горы, и за нею внизу видны долины и верхи горы, направо за башнею, повисшею над страшным обрывом, видны холмы, море и едва белеет Севастополь.

В этом доме татарские ханы заключали наших посланников. «В этом доме,– говорит один писатель, посетивший Мангуп за 250 лет до нашего времени, – по варварской жестокости ханов иногда содержатся в заключении московские послы, с которыми бесчеловечно поступают».

В 1572 году любимец Иоанна IV Василий Грязной был захвачен татарами на Молочных водах, посажен в Мангуп и протомился в нем пять лет. Он писал к Иоанну: «...не у браги увечья добыв и не с печи убившись содержался очень худо, и только б не Государская милость застала душу в теле ино было с голоду и с наготы умерти».

Недалеко от стены есть две подземные пещеры, и из них прорублено окно в самом обрыве. Оконечность замка образует узкий мыс из голого камня без признаков растительности. Близ него в пещерах заметны следы жилья. Во внутренности мыса в камне иссечены комнаты. В глубину первой комнаты ведут семь ступеней. Длиною она шагов 12. В ней четыре неровные, большие отверстия на все четыре стороны. На противоположном от входа конце другие пять ступеней выводят на небольшой мысок уступа. Под этой комнаткой есть еще несколько пещер или комнат, и в них ведут две лестницы, одна внутренняя, высеченная в скале, другая внешняя под навесом скалы, над пропастью. В этих подземных жилищах сделано семь комнат: первую можно назвать залою: посередине ее из той же скалы высечен столб, поддерживающий потолок– эту массу камня, толщиною в несколько саженей. Прямо из этой комнаты устроены еще три.

Кому же принадлежала эта крепость? Какой народ предпринял страшный труд, иссекая пещеры и целые здания, врываясь в глубину скал? Кто, спасавши свою жизнь и, быть может, оберегавши страну, жил здесь между небом и землею, в этой подоблачной пустыне, разобщенной от общества людей?

Взглянем еще на памятники разных народов и на развалины крепости: в ней есть остатки мечети, Караимское кладбище, греческая церковь. Стены крепости кладены на извести большими плитами; устройство круглых и четырехугольных башен обнаруживает вкус европейский. Украшения, уцелевшие на окнах, сделаны во вкусе готическом.

Кемже из этих народов основан Мангуп-Кале? Конечно, не татарами. Они держали в крепкой зависимости греков и готфов, владевших горной частью, брали с них дань, а сами жили с своими стадами в степях и только постепенно привыкали к долинам. Притом же татары вошли в Крым около половины XIII века, а на караимских надгробных памятниках в Мангупе отыскана надпись, на которой означен еврейскими буквами 1274 год.

Караимы, сколько известно, никогда не были господами даже в какой-нибудь части Крыма, всегда жили из-под других, и в их преданиях, так отдаленных по другим предметам, нет даже намеков об основании здесь в Крыму какой-нибудь крепости. Но можно предположить, что под караимами мы разумеем народ, исповедующий Моисеев закон; а еврейского ли он племени или смешался с другими племенами, трудно решить. Известно только, что хазары были еврейского исповедания, вероятно, караимского, жили в Крыму и, конечно, живут теперь в своих потомках, быть может, обитателях Чуфет-Кале.

Основание этой крепости не было делом и рук генуэзских, потому что она существовала в 1274 году, а первое генуэзское поселение в Крыму, Кафа или Феодосия, занято только в 1266 году или около этого времени. Притом генуэзцам как народу торговому нужны были гавани и приморские места, а не крепость во внутренности земли, до основания которой их не допустили бы татары, как они вскоре жалели и об уступке Кафы. И если Готфия в исходе XIV века перешла в руки генуэзцев, то перешла, можно сказать, готовая, с городами и крепостями, которые могли только поддерживаться, переделываться, но ни в каком случае не были построены генуэзцами.

Из этого выходит, что все народы, владевшие Крымом, начиная с татар, т.е. с XIII столетия, должны быть отстранены от права на основание крепости Мангуп-Кале.

Мангуп-Кале основан ранее. Ранее XIII века властвовали в Крыму половцы, печенеги, хазары; но и они не строили здесь крепостей и вели жизнь, которая устраняла их от стеснения в городах. Была, правда, у хазар на Дону крепость Белая Вежа или Саркель; но она построена для обороны от кочевых племен, подвигавшихся в Европу из Средней Азии, сделана греческими мастерами и упоминается в греческих летописях. А в Крыму хазары были полными хозяевами и брали дань со всего, чему оставляли жизнь.

Ранее владычества в Крыму этих народов господствовали в нем угры, гунны, готфы, а в самые отдаленные века– скифы, кимериане и др. Во все это время, т.е. начиная лет за 500 до Р.Х., греки имели здесь свои поселения и удержали их до позднейших времен.

И мне кажется, что они, основавши по приморским местам города: Пантикапею, нынешнюю Керчь, древний Херсонес или Севастополь, Феодосию или Кафу, Алушту, Символон, Юрзуф и др.; основали и внутренние крепости: Паланкион, Хавун, Неаполис, Дорос и др., в числе которых был Мангуп. Это вероятно тем более, что все народы, жившие в здешних горах, были под зависимостью или покровительством греков, и греки впоследствии платили с этих мест и городов дань кочевым властителям Крыма. Правда, большая часть писателей приписывают построение Мангупа готфам, которые имели в Крыму свою епархию, удержали и сохранили свой язык долее, нежели где-нибудь в Европе, занимали горную часть Крыма от Севастополя до Судака, вели значительную торговлю, и, по словам певца Игорева, гофские девы пели песни на берегу Синего моря, звеня русским золотом.

Но сколько известно из летописей, готфы долго не могли сносить городской жизни и, подобно древним германцам, смотрели на городские стены, как на заключение; потому-то Юстиниан, уважая их и соображаясь с их обычаями, старался сберечь их как союзников и оградить от неприятелей – не городами, но одними стенами, при входах в долины и ущелья.

Остатки некоторых из этих стен сохранились до наших времен, как например в узкой долине, которая идет мимо деревни Ходжа-Салы близ Мангупа. Но когда одних стен, заграждавших входы, было недостаточно, в то время греки начали строить крепости для своих союзников, особенно при нашествии хазар, печенегов и половцев. Даже нет причин думать, чтоб эти крепости не существовали и прежде – на земле, занимаемой готфами. И вероятно, они были защищаемы ими вместе с греками и дали повод многим писателям к предположению, что они основаны готфами, и к известиям о славном готфском городе Мангупе или Маргуте, который действительно был их столицею и в котором они удержались долее, нежели где-нибудь в Европе. Но после падения Кафы в 1475 году пал и неприступный Мангуп по беспечности начальника, выехавшего на охоту и захваченного в плен. Жители его бежали и почти все погибли в бегстве.

Некоторые писатели уверяли, что Мангуп есть деревня Пиритаки, Аргода, Тована, и относили его существование ко временам чуть не баснословным.

Кладка мангупских стен та же, как и в древнем Херсонесе, размер плит почти тот же. Еще за 350 лет до настоящего времени некто Броневский, заставши уже развалины Мангупа, захваченного турками и опустошенного пожаром, говорит, что ворота замка были украшены «греческими надписями и многим мрамором». А на стенах замка видны были изображения греческих царей. Когда турки изгнали генуэзцев из Кафы, то об этом происшествии турецкий историк выражается таким образом: «Визирь Кедук Ахмет-паша завоевал у неверных франков крепость Кефе; а у неверных христиан крепости: Керчь, Тамань и Мангуб!»

Здесь, кажется, едва ли не с намерением сделано отличие между франкамии другими неверными христианами, т.е. собственно греками.

По взятии крепости турками захвачены в ней греческие князья, которых Порта отправляла послами к Русскому двору; один из них назван в наших летописях: князь Кемаль(господин, владелец) Мангунский.

В первый же раз о Мангупе упоминается у нас, сколько известно, под годом 1481-м, уже по взятии его турками.

Итак, ход исторических происшествий, образ жизни владевших в Крыму народов, остатки памятников доказывают, что Мангупская крепость основана греками. Здесь они с своими союзниками готфами, составлявшими главную массу населения, держались до завоевания Крыма турками. По другим памятникам видно, что вместе с ними жили здесь караимы еврейского племени, а может быть, и самые хазары, принявшие еврейскую веру. Татары начали селиться в этой крепости, кажется, не ранее XV столетия, т. е. после совершенного покорения ее турками в 1475 году. Не имея морской силы и привыкнув почти к кочевой жизни, татары долго удовлетворялись одною данью с греческих приморских и внутренних городов; генуэзцы, усилившись в Кафе, вмешивались в дела татар и нередко располагали ими по своим видам. Но турки, сильные флотом и сухопутным войском, окончательно и вполне покорили весь Крым. С этого времени пал и запустел Мангуп. Долго держались развалины его укреплений. Во времена Палласа в них уже не было жителей: только несколько евреев приходили сюда выделывать кожи.

Название крепости Мангупа стало известно только во времена татарского владычества, и потому можно предполагать, что это слово татарское, тем более что у них есть имя Мангу и в путешествии Геббеля по заволжским степям упоминается о каком-то Мангуте. Некоторые из вышедших отсюда караимов удержали название Мангупа; одни из этих фамилий живет в Козлове. Вероятно, караимы были последними жителями Мангупа и оставили его развалины по трудности и отдаленности пути в торговые места Крыма. Теперь владелец Мангупской горы и развалин крепости разбирает остатки дома, в котором заключали русских послов, и перевозит их для домашних построек в свой живописный Каралес.


III. Байдары и Мердвень

Дорога из Мангупа круто сбегает около мыса, под нависшими утесами. По ней можно ездить в телегах. С каждым шагом вниз – она как будто вырастает и становится грознее...

Далее, к Байдарам, она перегибается с горы на гору, так что едва спуститесь с одной и уже поднимаетесь на другую. Желая сократить путь, мы пробирались тропинками и на каждом шагу встречали новые виды: то обнаженные каменистые скалы, то богатую растительность. С каждой горы открывались верхи других гор, и подымалась мрачная вершина Чатырдага. Приближаясь к Байдарам, почва земли плодоноснее, леса тенисты и роскошны, везде: клен, южный дуб, грабина, простой дуб, орешник – высоко обвитые плетущимися травами. Спуск в долину удобен, но при обыкновенной езде продолжается более часа. Долина раскидывается как чаша, окруженная подоблачными горами, полная лесов, садов, деревень, полян – и посредине ее вьется быстрый горный ручей. По лугам и холмам рассыпаны стада, по тропинкам мелькают пешеходы, вершники, и порою доносятся голоса их песен и веселый их крик.

В селении Байдарах считается до 370 душ татар, мечеть, греческая гостиница, две татарские лавки с товарами из Бахчисарая. Вся долина принадлежит Н.С. Мордвинову, но крестьяне вольные, нуждаются в земле и лесе, и нанимают и покупают их у владельца.

Дорога из Байдар к Мердвеню незаметно подымается в горы, на самый хребет Яйлы. Она довольно удобна для больших экипажей. Во многих местах бьют ключи, и под тенью деревьев устроены фонтаны; вокруг огромные леса, и везде приют и тень для путника; все успокаивает и тело и душу, и рад ехать шаг за шагом, спокойно колыхаясь в мягком седле...

И вдруг Мердвень.

Рука невольно затянула повода... Лошадь стала... Вы на хребте Яйлы; перед вами, в этой широкой расселине, высечена дорога на взморье. Деревья еще заслоняют вид, и сквозь их зелень он становится страшнее и привлекательнее. Еще шаг вперед... бросьте повода, взойдите на груду камней, заваливших спуск ко взморью: скалы налево выстроились рядами и выглядывают одна из-за другой; они растреснуты, как будто от сильного жара, и по их трещинам растет кустарник; скала налево от вершины до основания гладка, как стена, и проборождена в длину небольшою трещиною, в которой растут травы и кусты, и над самым отвесом простерла свои бедные ветви одинокая приморская сосна. Под вашими ногами за несколько сот сажень внизу небольшая площадка: это часть южного берега, зеленеющего садами; на нем едва заметны две дачи, обсаженные раинами. Далее – бесконечность моря и бесконечность неба – корабли и облака...

Не вдруг оторветесь от этого вида; не вдруг решитесь спуститься по страшной лестнице, которую прозвали Чертовой, на южный берег, в этот сад Армиды...

Дача Темир-Аги