•  

     

     

     

    КРЫМ
  • 1

 

II. Мангуп

 

"Ничто, в какой бы то ни было части Европы, не превосходит ужасной величественности этого места". Кларке о Мангупе

День склонялся к вечеру, когда мы приехали в Каралес, или Караиляз, т. е. деревню Черного Ильи, а от чего она получила это название – Бог знает. Утомленные верховою ездою и жаром распаленного воздуха, мы были рады отдохнуть и мечтали, как расположимся у гостеприимного владельца на мягких диванах, как поднесут нам по чаше шербета и по трубке анатольского табаку.

С этой мечтою, забывая об усталости, мы подъехали к дому Адильбея. Он был у себя и сидел во дворе, под наметом, в белом халате, на высокой и широкой лавке, устланной коврами, поджавши ноги и пуская клубы дыма. Адильбей говорит по-русски: он служил в военной службе, бился против французов, гнал их за пределы Германии и теперь отдыхает в своем живописном Каралесе. Здесь у него хороший, почти европейский дом; под окнами бежит ручей – быстрый и порою шумный, как все горные ручьи. В этом ручье Адильбей ловит вкусных форелей, кушает их сам и угощает гостей.

Немного далее шумят мельничные колеса. В удобных местах и на удобренной земле сажают табак и сеют хлеб. Сквозь высокие, стройные тополи, около которых играл сын Адильбея, это милое дитя в черкесском платье, видны окрестные долины, скалы и горы, куда отправляется их владетель на охоту за лисицами, зайцами, волками и дикими козами. С другой стороны, на взгорье, красуется мечеть, от которой любовался окрестными видами наш любимый поэт Жуковский, куда сбираются на богомолье жители Каралеса.

Хорошо и привольно жить Адильбею: у него не один Каралес, у него много деревень – и Черкес-Кермэн, славный своими ущельями и пещерами, и Ходжа-Салы у подножия Мангупа, и гора Мангуп с развалинами древних укреплений. Мудрено ли после этого, что владелец живописных долин, гор и чуть не допотопных развалин славится гостеприимством; мудрено ли, что и мы с товарищем мечтали о восточном кейфе.

Но на этот раз дело обошлось без кейфа, без шербета, без трубок, без диванов. Принятые ласково, мы разговорились о житье-бытье, о Каралесе, Мангупе, Черкес-Кермэне– и так увлеклись рассказами, что, выпивши по стакану прекрасной ключевой воды, отправились в черкескермэнские пещеры и ущелья.

Да, мы не раскаялись в этой поездке, хотя мой утомленный товарищ для удобства ехал чуть не по-дамски, перекинувши правую ногу через переднюю луку седла.

В Черкес-Кермэне застал нас поздний вечер. По улицам из сплошного камня ходили татары, и бродил незагнанный скот; в огромных пещерах, иссеченных в каменных стенах ущелья, кочевали цыгане: кто играл на скрипке, кто пел, кто ковал железо, кто без дела увеличивал и разнообразил живые группы, сбиравшиеся около огней.

Оставивши за собою деревню, мы ехали шагом, и не знаю отчего, не говорили ни слова, а готов поручиться, что думали об одном. И как было нам не думать об одном: мы с товарищем выросли под влиянием нашей северной природы, привыкли к ее лесам, ее рекам и пригоркам, которые называем горами, к русским обычаям и языку, – а теперь вокруг нас все новое: посреди отвесных утесов глубокое ущелье, и над ним от всего неба видна только одна узкая полоса; над бедными жилищами людей взгромоздились скалы и, кажется, подавляют их своим величием. Там мелькнет женщина, закутанная в белое покрывало; там верховой ездок в бурке и черной меховой шапке; там расположилась толпа праздных татар и молча делает кейф; там кочующие цыгане в пещерах, бог весть кем и когда иссеченных. Другая природа, другие люди.

Как же было не задуматься, особенно здесь, в Черкес-Кермэне, где природа бедна и грозна, где каждый звук, каждый шаг лошади рассыпается звонким эхом по ущелью и пещерам; где памятники переступили за грань истории и преданий и в убежищах пещер скрывается другое, бедное, бесприютное племя...

Вот отчего мы ехали молча; вот, верно, о чем задумались. Но я было забыл сказать, что мы ехали опять в Каралес, опять к почтенному Адильбею: он пригласил нас на ночлег, если не вздумаем остаться в Черкес-Кермэне. Признаюсь, теперь мы готовы были завоевать какую-
нибудь комнату; но дело обошлось без войны: нам отвели просторную гостиную. На мягких диванах постлали прекрасные одеяла и мягкие подушки. Подали соты, белые и прозрачные, какие можно найти только в Крыму; подали масло, сыр, сливки и в заключение всего трубки и
даже  чай. Не знаю, как я успел набросать заметки в мою дорожную книжку, не помню, как заснул; знаю только, что едва занялся свет, а наш верный проводник Амет тянет с меня одеяло: «Поедем, бояр! Гайда!»

Дорога из Каралеса к Мангупу довольно разнообразна. Налево верстах в двух или трех живописные каменистые скалы; направо – отлогие возвышенности; вдали – верхи гор, и между ними, всех огромнее, плоская вершина Мангупа.

Кто бывал в горах с рассветом дня, тот любовался смешением света и тени, сближением дня и темной ночи. Роскошна зелень, блестящи вершины скал, озаренные первыми лучами солнца; мрачны склоны гор, обросшие лесами и обращенные к западу. Кто не был в горах, тот пусть спешит полюбоваться в них и с них миром Божьим. Для него нет ни слова, ни кисти: в его душе не найдет  полного сочувствия ни поэт, ни живописец.

Отъехавши от Каралеса версты три, мы продолжали наш путь по глубокому логу. В нем разведены табачные плантации; повыше их сады, полоски дозревающего хлеба, огороженные плетнем, по которому вились местами какие-то большие белые цветы вроде колокольчиков; местами видны кусты шиповника, еще не совсем отцветшего. Налево, против самой деревни Ходжа-Салы, расположенной у подножия Мангупа, возвышался крутой мыс; почти на самой его вершине бьет ключ, и вода, сбегая по желобам с высоты нескольких десятков саженей, струится к деревне. Мы остановились близ этого места, чтоб полюбоваться мрачным, величественным видом Мангупа и срисовать его.

Окруженный со всех сторон цепями гор и холмов, Мангуп стоит одиноко в долине. Вершину его, подобно Чатырдагу, составляет широкая площадь; по крутому взгорью темнеют леса и видны полянки, покрытые травою. Самый верх увенчан скалами отвесными, как стены; над ними кое-где растут южные сосны с распростертыми ветвями, бедными зеленью. Три глубоких лога врезались в Мангупскую гору с северо-западной стороны и образовали четыре мыса; они как будто выглядывают один из-за другого, и самый дальний из них, так скраденный перспективою, самый обрывистый, самый страшный. В нем и отсюда заметны отверстия пещер и видны высокие стены скал.

Посредине второго лога перегибается стена древней крепости, белеют высокие опустевшие башни, и там тишина – и все развалина... У подножия горы, под навесом высот первого мыса, татарская деревня Ходжа-Салы, и в ней слышны песни и говор жизни...

Приехавши в деревню, мы взяли в провожатые мальчика. Он шел впереди нас так быстро и легко, что лошади едва успевали следовать за ним самым ускоренным шагом. Тропинка, удобная для верховой езды, вилась по взгорью между деревьями и вела к широкому логу, который подымался до самого верха горы; по его середине перегибалась передовая стена крепости Мангуп-Кале, примыкая обоими концами к неприступным скалам. Во многих местах она разрушена; в некоторых видны обвалившиеся башни. Мне хотелось вымерить эту стену хотя шагами, но груды развалин, но частый кустарник, крутизна спуска и подъема заставили отложить предприятие. По приблизительному счету, во всей передовой стене не менее 400 шагов. Слева, в том месте, где она примыкает к высоким скалам, высечены в них пещеры– то одинокие, то двухэтажные, с лестницами грубой работы или, может быть, обезображенными временем и непогодами. В некоторых пещерах сделаны какие-то углубления, прорублены неправильные двери и кругловатые окна, отененные лозами одичавшего винограда.

За стеною лежит тотже лог, поднявшийся на самый верх горы и, как грудами обломков, заваленный надгробными памятниками Караимов. Большая часть памятников покрыта письменами; другие совершенно обезображены временем, и не осталось на них следа надписей. Пробравшись по забытому праху людей, среди тлеющих надгробий, к которым не привязано ни одно чувство, для которых уже нет здесь ни любви, ни ненависти, ни даже памяти, мы поднялись на вершину горы, и целые селения раскинулись под нашими ногами; за 30 верст виднелся Севастополь; за ним светилось море; над всем раскинулся лазурный полог неба – и легкие облака, как духи, вились над землею.

На самой вершине посреди развалин и надгробных памятников мы встретили столетнего старика с дочерью и малюткою внуком. Здесь у него шалаш и огород, и он единственный житель Мангупа, некогда грозного и многолюдного. Близ его шалаша бьет ключ и, проточивши себе путь к вершине горы, сбегает в глубину лога. Подле ключа видны остатки башни, под защитою которой он находился.

Недалеко отсюда остались следы еврейской синагоги; далее, на широкой площади горы, уцелело несколько обломков стен греческой церкви, и на их внутренней стороне сохранились следы живописи; но уже невозможно различить ни одного изображения. Во времена Палласа, посетившего эти места за 40 лет прежде нас, были видны образа и лик Пресвятой Девы. На запад от церкви, в нескольких десятках саженях, идут крепостные стены, направляясь к северо-востоку и перерезывая вершины логов, которые вдаются в гору. В предпоследнем логе подымаются шесть башен. Вблизи стен видно несколько широких пещер, и в одной из них с шумом бьет ключ свежей чистой воды.

Утомленные ходьбою и жаром дня, мы сели на лошадей и поехали отдохнуть в эту пещеру. Здесь едва я не поплатился за поспешность, с какою въехал во внутренность пещеры: при начале ее потолок высок, но чем далее, тем склоняется ниже, и моя лошадь так обрадовалась прохладе, что бросилась вдруг в глубину пещеры; я склонился к передней луке седла, и был так сильно прижат к ней грудью, что и на другие сутки чувствовал влияние нежданного путешествия.

Отдохнувши здесь, мы отправились к замку, или второму укреплению. При выезде из лога видно татарское кладбище с памятниками, обвитыми чалмами, еще далее вся площадь горы усеяна щебнем и камнями, последними остатками зданий; при въезде в замок стоят остатки мечети, уцелевшие более других зданий. Внутренность ее довольно хорошо сохранилась, и виден михраб, или магометанский алтарь, обращенный на запад. Близ мечети, в направлении почти к югу, сделано несколько пещер со ступеньками в эти подземные жилища. В замок ведут через обломки камней небольшие ворота, сделанные в стене, которая идет поперек всей площади мыса. Стена толщиною до трех аршин сложена из дикого и известкового камня.

Сторона дома ко внутренности замка уцелела более других. Этот замок защищал ворота и озирал всю площадь горы. По огромным окнам, сохранившимся только в этой стене, видно, что дом был двухэтажный; косяки окон украшены изображением вроде готическом: на них сделаны звезды из нескольких угловатых линий или чтото вроде цветков из сплетенных кругов. Другие стены дома пали и образовали собою груды развалин, под которыми заметны входы; еще держится одна часть юго-восточной поперечной стены, и из небольших коридорцев идет выход на стену, примкнувшую к самому дому. Налево эта стена вдруг обрывается над уступом горы, и за нею внизу видны долины и верхи горы, направо за башнею, повисшею над страшным обрывом, видны холмы, море и едва белеет Севастополь.

В этом доме татарские ханы заключали наших посланников. «В этом доме,– говорит один писатель, посетивший Мангуп за 250 лет до нашего времени, – по варварской жестокости ханов иногда содержатся в заключении московские послы, с которыми бесчеловечно поступают».

В 1572 году любимец Иоанна IV Василий Грязной был захвачен татарами на Молочных водах, посажен в Мангуп и протомился в нем пять лет. Он писал к Иоанну: «...не у браги увечья добыв и не с печи убившись содержался очень худо, и только б не Государская милость застала душу в теле ино было с голоду и с наготы умерти».

Недалеко от стены есть две подземные пещеры, и из них прорублено окно в самом обрыве. Оконечность замка образует узкий мыс из голого камня без признаков растительности. Близ него в пещерах заметны следы жилья. Во внутренности мыса в камне иссечены комнаты. В глубину первой комнаты ведут семь ступеней. Длиною она шагов 12. В ней четыре неровные, большие отверстия на все четыре стороны. На противоположном от входа конце другие пять ступеней выводят на небольшой мысок уступа. Под этой комнаткой есть еще несколько пещер или комнат, и в них ведут две лестницы, одна внутренняя, высеченная в скале, другая внешняя под навесом скалы, над пропастью. В этих подземных жилищах сделано семь комнат: первую можно назвать залою: посередине ее из той же скалы высечен столб, поддерживающий потолок– эту массу камня, толщиною в несколько саженей. Прямо из этой комнаты устроены еще три.

Кому же принадлежала эта крепость? Какой народ предпринял страшный труд, иссекая пещеры и целые здания, врываясь в глубину скал? Кто, спасавши свою жизнь и, быть может, оберегавши страну, жил здесь между небом и землею, в этой подоблачной пустыне, разобщенной от общества людей?

Взглянем еще на памятники разных народов и на развалины крепости: в ней есть остатки мечети, Караимское кладбище, греческая церковь. Стены крепости кладены на извести большими плитами; устройство круглых и четырехугольных башен обнаруживает вкус европейский. Украшения, уцелевшие на окнах, сделаны во вкусе готическом.

Кемже из этих народов основан Мангуп-Кале? Конечно, не татарами. Они держали в крепкой зависимости греков и готфов, владевших горной частью, брали с них дань, а сами жили с своими стадами в степях и только постепенно привыкали к долинам. Притом же татары вошли в Крым около половины XIII века, а на караимских надгробных памятниках в Мангупе отыскана надпись, на которой означен еврейскими буквами 1274 год.

Караимы, сколько известно, никогда не были господами даже в какой-нибудь части Крыма, всегда жили из-под других, и в их преданиях, так отдаленных по другим предметам, нет даже намеков об основании здесь в Крыму какой-нибудь крепости. Но можно предположить, что под караимами мы разумеем народ, исповедующий Моисеев закон; а еврейского ли он племени или смешался с другими племенами, трудно решить. Известно только, что хазары были еврейского исповедания, вероятно, караимского, жили в Крыму и, конечно, живут теперь в своих потомках, быть может, обитателях Чуфет-Кале.

Основание этой крепости не было делом и рук генуэзских, потому что она существовала в 1274 году, а первое генуэзское поселение в Крыму, Кафа или Феодосия, занято только в 1266 году или около этого времени. Притом генуэзцам как народу торговому нужны были гавани и приморские места, а не крепость во внутренности земли, до основания которой их не допустили бы татары, как они вскоре жалели и об уступке Кафы. И если Готфия в исходе XIV века перешла в руки генуэзцев, то перешла, можно сказать, готовая, с городами и крепостями, которые могли только поддерживаться, переделываться, но ни в каком случае не были построены генуэзцами.

Из этого выходит, что все народы, владевшие Крымом, начиная с татар, т.е. с XIII столетия, должны быть отстранены от права на основание крепости Мангуп-Кале.

Мангуп-Кале основан ранее. Ранее XIII века властвовали в Крыму половцы, печенеги, хазары; но и они не строили здесь крепостей и вели жизнь, которая устраняла их от стеснения в городах. Была, правда, у хазар на Дону крепость Белая Вежа или Саркель; но она построена для обороны от кочевых племен, подвигавшихся в Европу из Средней Азии, сделана греческими мастерами и упоминается в греческих летописях. А в Крыму хазары были полными хозяевами и брали дань со всего, чему оставляли жизнь.

Ранее владычества в Крыму этих народов господствовали в нем угры, гунны, готфы, а в самые отдаленные века– скифы, кимериане и др. Во все это время, т.е. начиная лет за 500 до Р.Х., греки имели здесь свои поселения и удержали их до позднейших времен.

И мне кажется, что они, основавши по приморским местам города: Пантикапею, нынешнюю Керчь, древний Херсонес или Севастополь, Феодосию или Кафу, Алушту, Символон, Юрзуф и др.; основали и внутренние крепости: Паланкион, Хавун, Неаполис, Дорос и др., в числе которых был Мангуп. Это вероятно тем более, что все народы, жившие в здешних горах, были под зависимостью или покровительством греков, и греки впоследствии платили с этих мест и городов дань кочевым властителям Крыма. Правда, большая часть писателей приписывают построение Мангупа готфам, которые имели в Крыму свою епархию, удержали и сохранили свой язык долее, нежели где-нибудь в Европе, занимали горную часть Крыма от Севастополя до Судака, вели значительную торговлю, и, по словам певца Игорева, гофские девы пели песни на берегу Синего моря, звеня русским золотом.

Но сколько известно из летописей, готфы долго не могли сносить городской жизни и, подобно древним германцам, смотрели на городские стены, как на заключение; потому-то Юстиниан, уважая их и соображаясь с их обычаями, старался сберечь их как союзников и оградить от неприятелей – не городами, но одними стенами, при входах в долины и ущелья.

Остатки некоторых из этих стен сохранились до наших времен, как например в узкой долине, которая идет мимо деревни Ходжа-Салы близ Мангупа. Но когда одних стен, заграждавших входы, было недостаточно, в то время греки начали строить крепости для своих союзников, особенно при нашествии хазар, печенегов и половцев. Даже нет причин думать, чтоб эти крепости не существовали и прежде – на земле, занимаемой готфами. И вероятно, они были защищаемы ими вместе с греками и дали повод многим писателям к предположению, что они основаны готфами, и к известиям о славном готфском городе Мангупе или Маргуте, который действительно был их столицею и в котором они удержались долее, нежели где-нибудь в Европе. Но после падения Кафы в 1475 году пал и неприступный Мангуп по беспечности начальника, выехавшего на охоту и захваченного в плен. Жители его бежали и почти все погибли в бегстве.

Некоторые писатели уверяли, что Мангуп есть деревня Пиритаки, Аргода, Тована, и относили его существование ко временам чуть не баснословным.

Кладка мангупских стен та же, как и в древнем Херсонесе, размер плит почти тот же. Еще за 350 лет до настоящего времени некто Броневский, заставши уже развалины Мангупа, захваченного турками и опустошенного пожаром, говорит, что ворота замка были украшены «греческими надписями и многим мрамором». А на стенах замка видны были изображения греческих царей. Когда турки изгнали генуэзцев из Кафы, то об этом происшествии турецкий историк выражается таким образом: «Визирь Кедук Ахмет-паша завоевал у неверных франков крепость Кефе; а у неверных христиан крепости: Керчь, Тамань и Мангуб!»

Здесь, кажется, едва ли не с намерением сделано отличие между франкамии другими неверными христианами, т.е. собственно греками.

По взятии крепости турками захвачены в ней греческие князья, которых Порта отправляла послами к Русскому двору; один из них назван в наших летописях: князь Кемаль(господин, владелец) Мангунский.

В первый же раз о Мангупе упоминается у нас, сколько известно, под годом 1481-м, уже по взятии его турками.

Итак, ход исторических происшествий, образ жизни владевших в Крыму народов, остатки памятников доказывают, что Мангупская крепость основана греками. Здесь они с своими союзниками готфами, составлявшими главную массу населения, держались до завоевания Крыма турками. По другим памятникам видно, что вместе с ними жили здесь караимы еврейского племени, а может быть, и самые хазары, принявшие еврейскую веру. Татары начали селиться в этой крепости, кажется, не ранее XV столетия, т. е. после совершенного покорения ее турками в 1475 году. Не имея морской силы и привыкнув почти к кочевой жизни, татары долго удовлетворялись одною данью с греческих приморских и внутренних городов; генуэзцы, усилившись в Кафе, вмешивались в дела татар и нередко располагали ими по своим видам. Но турки, сильные флотом и сухопутным войском, окончательно и вполне покорили весь Крым. С этого времени пал и запустел Мангуп. Долго держались развалины его укреплений. Во времена Палласа в них уже не было жителей: только несколько евреев приходили сюда выделывать кожи.

Название крепости Мангупа стало известно только во времена татарского владычества, и потому можно предполагать, что это слово татарское, тем более что у них есть имя Мангу и в путешествии Геббеля по заволжским степям упоминается о каком-то Мангуте. Некоторые из вышедших отсюда караимов удержали название Мангупа; одни из этих фамилий живет в Козлове. Вероятно, караимы были последними жителями Мангупа и оставили его развалины по трудности и отдаленности пути в торговые места Крыма. Теперь владелец Мангупской горы и развалин крепости разбирает остатки дома, в котором заключали русских послов, и перевозит их для домашних построек в свой живописный Каралес.

Интерактивная карта погоды в мире

!!! Чтобы найти нужное вам место, просто передвигайте карту в окошке с помощью зажатой левой кнопкой мышки.