•  

     

     

     

    КРЫМ
  • 1

I. Сибирские тундры

Леса, опоясывающие среднюю Сибирь, приближаясь к северу, редеют постепенно; страна видимо беднее и замирает... «Одно дитя севера– посреди зимы цветущий мох, покрывает землю, за несколько тысячелетий оцепеневшую. Безлесная пустыня, обыкновенно тундрою называемая, до самого моря покрыта озерами и лужами». Многоводные реки, разделенные одна от другой обширными пространствами, пробираются к морю медленно, неохотно, и перед впадением в него разливаются широкими лиманами. Речки и ручьи редки; некоторые озера глубоки и обширны; лужи простираются часто на многие версты в длину и ширину. Крутые берега ручьев и озер на несколько сажен вышины составлены из переменных пластов земли и твердого льда. В недрах этой почвы сохранились целые остовы мамонтов, и часто среди мертвой пустыни видите их клыки, выставленные изпод земли, или целые их груды лежат по берегам моря, которое волнами выкатывает их из своей глубины... Целые деревья, с ветвями и корнями, сокрыты в земле, в тех местах, где теперь совершенная пустыня, и растительность отодвинулась к югу слишком на триста верст. Везде следы жизни, давно угасшей, и кругом оцепенение. Не слышно голоса певчей птички, ни шума дерева, ни шелеста травы; кузнечик не кует, зелень не радует взора – не засветится огонек, зовущий к приюту... И кажется, природа прообразовала здесь ту страшную вечность, которою подавлял наши чувства Байрон, передавая ее бедным языком человека.

«Мертвая тишина нарушается только летом прилетною птицею. Бесчисленные стада гусей и уток покрывают озера и лужи». Но можно ли назвать летом несколько месяцев беззакатного солнца, несколько недель утомительного зноя, не оживляющего страны: «Жары доходят до 38°; комаров необъятное множество; нечистоты, скрывавшиеся в снегу, наполняют воздух удушающими испарениями. Всюду грязь и вода поверхностная, потому что и в жарчайшее лето земля не растаивает глубже четверти аршина. Убийственно былобы продолжительнейшее лето...»

«Зимою страна принимает прежний пустынный, мрачный вид свой. В несколько переездов едва увидишь песца или стадо диких оленей... Ночь длится месяцы, воздух сгущен и вреден, мороз бывает выше 40°. С грустью в душе робко вступает в эту мертвую страну чуждый ей, изнеженный природою своей родины иноземец; только обязанность гонит его вперед и невольно возбуждает ослабевшее мужество».

Это мертвые степи. Они лежат от Тихого океана, по всему протяжению Ледовитого моря и Северного океана до Шведской Лапландии, на шесть тысяч верст в длину. Местами перерезаны хребтами гор, мрачных и разрушаемых частыми непогодами и постоянно страшным климатом. На западе, по сю сторону Урала, в них более жизни: по ним кочуют бедные бродячие племена, но тоска все еще подавляет не привыкшее чувство – и человек невольно сознается в бессилии оживить пустыни, некогда цветущие.


II. Степи от Дуная до Забайкалья


На противоположном рубеже Русского царства от Охотского моря до границ с Турцией, на протяжении почти семи тысяч верст, другие степи прерывают хребты гор Забайкальского края и стелются непрерывною широкою полосою от Енисея до берегов Дуная.

С высот Алтая и Хамар-Дабана взор теряется в пространстве Китайских владений, в глубине степей Средней Азии, облегших пределы Сибири. Посреди горных хребтов Забайкальского края, между рек Аргуна и Онона, лежат степи, обильные пажитями. Зимою кочуют по ним буряты и тунгусы. Почва их черноземная, плодоносная. Пашни не удобрены, но дают хлеба иногда в сорок раз более посева.

От левого берега Енисея до Иртыша идут степи Барабинские, плодоносные, богатые водами и дичью, усеянные группами отдельных дерев – и страшные трясинами, множеством комаров и мошек, от которых привыкшие жители тех мест ничем не могут спастись, кроме насмоленных сеток, завешивая ими лица даже во время сельских работ.

От левого берега Иртыша по всей Омской линии, через Тобол до гор Уральских, тянутся степи, которые по реке Ишиму называются Ишимскими. Они плодоносны и богаты многими дарами природы.

На юг от них к Каспийскому морю до реки Урала лежат обширные равнины, изрытые оврагами, ручьями и речками, которые, не протекая на далекое пространство, разливаются при своих устьях озерами. Почва сих равнин плодородна, обильна сочными травами; местами вздымаются по ним каменные холмы и горные возвышенности; местами лежат пространства сыпучего переносного песка. Это степи Киргизские. Сотни тысяч народа с многочисленными стадами находят здесь обильное продовольствие; выгодное хлебопашество начинает водворяться; торговые пути в Хиву, Бухару, Коканд и Индию лежат через эти степи.

От реки Урала через Волгу к Дону стелются широкие степи Волжские, Саратовские, Астраханские, Моздокские, Терекские и др. Северная их полоса занята селидьбами уральских казаков, русскими и малороссийскими переселенцами, немецкими выходцами, частью поселений Войска Донского. По южной, вблизи устьев Волги, кочуют калмыки, около Терека живут русские и инородные поселенцы, а между Кубанью и Азовским морем поселено войско Черноморское.

От Дона к берегам Дуная тянутся две полосы степей: северная занята губерниею Полтавскою и частями Воронежской, Харьковской, Курской и Черниговской. Эта полоса составляет как бы переход от внутренних губерний России к чисто степным. Южная занята степями: Днепровскими, Херсонскими, Екатеринославскими, Азовскими, Крымскими, Ногайскими, Перекопскими и Буджакскими. Все они могут быть названы степями Южными или Новороссийскими. Эти степи наполняются реками, начавшими свою жизнь в сердце России; прилегают к двум морям, оживляющим промышленность обширного края нашего Отечества, быстро и сильно вызваны к новой жизни, богаты воспоминаниями и памятниками и могут быть для нас знакомы скорее других степей.


III. Южные, или новороссийские, степи

Верно, понятия наши о степях перешли с Востока вместе с фантастическими сказками или переданы торговыми людьми, которым приводилось испытать бедствия пути по печальным равнинам Азии или Африки, где человек по целым дням томится жаждою, где ураган, взметая волны песчаного моря, топит в них караваны, и нередко из нескольких сот путешественников не оставляет ни одного, который бы рассказал о гибели товарищей.

Нет, не таковы наши степи. Земля их тучна, неистощима; живые пути торговли, величайшие реки Европы: Дон, Днепр, Буг, Днестр, Дунай вместе с второстепенными реками и ручьями наполняют их своими водами. Богатые леса идут по Самаре, Донцу, Днестру и по северной полосе Херсонской губернии. Травы сочны, растительность богата и разнообразна; дичи и рыбы обилие; климат благорастворенный; широкие равнины и луга, разнообразная ткань логов, скалистые овраги, гранитная полоса на протяжении тысячи верст, два моря, сближающие нас с Европой и Азией, обилие каменного угля и алебастра, со всеми сокровищами, перешедшими от великих переворотов земли и, наконец, памятники и прах народов, давно отживших, – вот достояние Новороссийских степей.

Как часто среди степи, казалось, был я в беспредельности неба и земли. Гляжу на небо – взор тонет в бесконечной синеве: нет ни облака, только жаворонок распростерся в воздухе и сыплет на землю звонкие песни. Смотрю кругом себя, не на чем остановить взоры; разве на одиноком кургане, затаившем в своем сердце прах человека!..

Будто затих и не колыхнется целый океан земли, и отливает всеми тенями цветов, и курится благоуханием... Но не верьте тишине этого океана: он кругом вас колышется и, как волнами, разбегается широкими логами и оврагами. Там, по углублениям, скалы выступают из-за скал; там бежит истомленный ручей, и по сторонам видны в лесах остатки весенней воды; там роскошно льется река, дитя севера, который питает ее могучею грудью; там обрыв, и поднялись уступом берега рек; там раскидываются богатые луга, и по островам синеют леса...

Правда, не видно ни холма, ни пригорка, кроме могильных насыпей; но возвышенности, которые в других местах разнообразят страну, как будто выступая из земли, заменены в степях разнообразием углублений. Виды других стран, как опрокинутые, отражаются в них, будто в лоне вод. Одни степи Перекопские, Херсонские и Буждакские улеглись, не колыхнувшись.

Человек не успел еще овладеть степями. Обширные пространства земли не возделаны, даже не заняты кочевыми стадами овец. Селения тянутся более по берегам больших рек, как по жизненным жилам страны; в глубине степей они редки и спустились в удолья логов, к ключам и колодцам.

Жилье человека сложено из камня, который был некогда дном океана, и слит из несметного множества раковин, этих опустелых жилищ некогда живого мира; теперь он скрыт в земле или выступает скалами по глубоким оврагам. Заборы около хат сплетены из тростника или сложены из неровных кусков тогое серого камня. На них лежат клочки налетевшей соломы, и сушатся груды серовато-черного кизяка. Подле выступает, спокойно – будто дома, дикий аист: гнездо его сплетено из прутьев и сухих трав на кровле хаты, и человек боится коснуться до него по какому-то необъяснимому поверью*.

[*Его почитают благодетельной для человека птицей; ибо аист истребляет змей и гадов, употребляя их в пищу. Гнездо его на хате предвещает, по по-верью, благополучие.]

Такие виды, поразительные для северного жителя своею дикостью и бедностью, почти нигде не оживлены – ни садом, ни даже одним кустом зелени. Бедные начатки садов у колонистов и редких из наших помещиков грустно напоминают пустыню. Зато Приднепровье и прибрежья других больших рек обильны фруктовыми садами, оживлены зеленью диких дерев, и взор, утомленный однообразием и пустынными видами степи, отрадно отдыхает на темной зелени островов и на прохладной синеве Днепра, Дона, Буга, Днестра и Дуная.

Более миллиона людей живет на степях от берегов Дона до Дуная и пользуется их дарами. Тяжелый плуг силою осьми волов браздит нетронутые равнины. Тысяча плотов и барок несутся по течению рек с избытками севера и самих степей. Более пятнадцати миллионов пудов хлеба передается на чужеземные корабли за наличный капитал или за произведения их земли. До двух миллионов тонкорунных овец свободно бродят почти круглый год на равнинах, обильных травами, и наводят мысль на огромные успехи и выводы промышленности.

Каждое место ожидает человека, чтоб вознаградить его труд, и вызывает к смелости предприятий. Пароходство по морям и рекам; разработка
каменного угля и замена им дров в безлесных пустынях; разведение лесов и садов; неисчерпаемые запасы соли; виноделие; обширные рыбные ловли; овцеводство; удобство заведения лучших лошадей и рогатого скота; удобство и быстрота сообщений; артезианские колодцы
– все это великие начала жизни степей, и все на первой ступени движения, еще в колыбели, еще далеко от прочного устройства и совершенствования, еще далее от возможности правильной мануфактурной деятельности; но все преуспевает с неимоверною быстротою, если только сообразить, что за сто лет среди этих пустынь, поросших гигантским бурьяном и застланных ковылем, почти не было ни жилья, ни безопасного проезда; что даже в царствование Анны Иоанновны они назывались Татарскою стороною, и наша порубежная оборонительная линия шла к Днепру через губернии Харьковскую и Полтавскую. А теперь в венце городов, вспоенных благом степей и моря, растут и красуются: Одесса, Таганрог, Керчь, Севастополь, и из рыбачьих лачуг и сараев в три года возник Бердянск и выступил рядами каменных зданий. И недаром древние народы приплывали к этим пустыням, водворялись в них, и основанные ими города одним прахом возбуждают в
нас удивление и приковывают внимание.

Много приволья и простора жизни среди степей.

Я видел их в марте, предвозвестнике южной весны. Солнце горело высоко и жарко. Воздух дышал свежестью. Белые облака как-то неспокойно бежали по синеве неба. Птицы неслись то вереницами, то нестройными стадами, и их крик и свист не умолкали ни днем, ни ночью. Жаворонок рассыпался песнею. Реки в разливе своем обхватили луга, до вершин дерев залили острова и перешагнули через гранит порогов; ручьи с шумом сновались по всем логам и оврагам. Новая свежая зелень пробивалась сквозь отжившие травы, высокие почерневшие остовы бурьяна безжизненно смотрели на призыв новой весны. Человек весело выходил из жилья и радовался, смотря на Божий мир, и радовался, смотря на зеленеющие пажити, возделанные его трудом и богатые будущею жатвою.

Я видел степи в мае. Солнце одиноко и знойно горело в лазури неба; воздух полон неги и благоухания; ночи холодны и живительны. Травы, полные жизни, цветут и незримо вырабатывают зерно новой жизни для новой весны. Птицы зажили семьями и заботливо укрываются в густоте травы. Природа погружена в тайны жизни, и все живое, будто затаив дыхание, наслаждается в самом себе; кругом тишина отрадная, невыразимая... Верно, в это время поэт слышал, как мотылек колыхался над травою и как змея, скользя, дотрагивалась до стебля травы.
Кажется, небо, упиваясь наслаждением, едва переводит дыхание, и целый океан цветов и зелени затих и курится благоуханием.

В сентябре уже кончена жатва; поля отягощены золотыми снопами хлеба. Заговорили токи, и полное зерно обильно сыплется из-под цепов и копыт лошади. Увядающие травы желтеют; одни бережно хранят семя будущего поколения; другие открывают свои сокровищницы, и легкий ветер прилетает за семенем, уносит его и заранее отводит ему место для колыбели и могилы, для смерти и воскресения. Серебристый ковыль волнуется широким озером и, кажется, плещет на желтый берег увядающей зелени. Птицы вывели из травной глуши свою молодую семью, учат детей хитростям жизни и слетаются в стада. Солнце горит одиноко; полдень зноен; утро и вечер прохладны; воздух заметно сух; день короток; зари почти нет: близка южная осень.

По ноябрьскому небу тяжело носятся серые облака. Земля смочена, и дождь снова накрапывает; солнце не лелеет земли своей любовью: едва проглянет и скроется на целый день. Туман потопом разлился по окрестности. Травы увяли; новая зелень хлебов среди угасающей жизни наводит уныние как предсмертный румянец лета. В вышине слышны крики гусей и журавлей; дрофы ходят огромными стадами; аисты сбираются на взморье тысячами: одно стадо поджидает другое, чтоб было не так грустно покинуть родные степи и лететь на чужбину. Жилье человека обставлено скирдами хлеба: собран труд целого лета; над хатою чаще и долее вьется сероватый дым; по токам слышен стук цепов и топот конский; тяжелый плуг снова бороздит землю.

Генварь. Реки окованы уже льдом. Южные степи забелелись как сибирские тундры. С запада налетают снежные тучи, засыпают курганы и овраги; метель бьет в окно поселянина и, завывая, будто просит приюта. С востока набегает ураган; со свистом взметает волны снега, своенравно сбивает их в сугробы, заметает рвы и холмы. Вольный сын степей, он привык здесь жить с вольными кочевыми народами, еще недавно гулял с ватагами татар и казаков; он хочет простора, а перед ним жилье человека, запасы труда – и он, как хищник, кидается на них, рвет, мечет, хочет увлечь за собою, и утомленный бежит далее... А в жилье светится огонь: человек, привыкнув к степным непогодам, спокойно занят своим делом и не страшится набегов.

Буря утихла; небо безоблачно и холодно; солнце светит сквозь мириады сверкающих пылинок; высокий бурьян стоит недвижно и светит радужно оледенелыми ветвями. Степь беспредельна, и под саваном снега укрывает и бережет жизнь другого лета.

Я был в степях, и теперь они будто передо мною. Душа полюбила их беспредельность, их равнины и лабиринт их логов, и ребра рек-великанов, и пустыню неба с одиноким знойным солнцем, и темную синеву неба среди ночи, с яркими звездами; их непробудную тишину, вихри, бури, миражи, ужас засух и метелей.

Как часто среди тишины нежданно, внезапно схватится вихрь и побежит по степи; то понесется прямо стрелою, то закрутится и обежит кругом вас; сметает сухие травы, срывает с кровель тростник и солому, взвевает пыль; бежит, растет, вздымается к облакам – и вдруг, будто выбившись из сил, роняет все, что захватил на пути, – и добыча безобразно сыплется на землю.

Бывает: в ясный день в пустынной степи подымутся верхи церквей, колоколен, каких-то готических зданий, окруженные широким разливом воды; там озеро, и по нем острова, покрытые деревьями, там бродят какие-то громадные чудовища, там море гонит свои синие волны... приближаетесь, и все как очарованное удаляется от вас; идете тихо – и здания и воды отодвигаются медленно, скачете – и все бежит и изменяется, а перед вами та же пустыня неба и безводной степи и те же могильные курганы.
Не грядущую ли жизнь и благо степей прообразуют эти видения?

Хорош вид степных пожаров; когда раннею весною выжигают степи – огонь перебирается по траве, и сухой стебель то затлеется, то вдруг вспыхнет, как свечка; пламя перебегает, разливается; столб черного дыма встает, растет, и если огонь нашел преграду, отделится от земли и, свертываясь и развиваясь, несется облаком. Опаленная земля черна, как уголь; сухие травы сожжены; но не пройдет месяца, и земля с новою силою и свежестью убирается зеленью.

Напоминать ли о страшной године засух и голода? Как они были страшны в степях. От невыносимых жаров иссохли ручьи, иссякли источники; растресканная земля раскалилась; травы, не доживши до лета, засохли и помертвели; кругом жилья не видно было запасов хлеба; человек стал тих и уныл; толпы работников, зашедших издалече, бежали на север; стада овец и рогатого скота блуждали и, не находя обычной пищи, ели камыш и бурьян; даже соломенные кровли хат служили для них кормом, и в их реве и мычании слышалось предчувствие смерти... Обезлюдело не одно селение, и теперь остатки разрушающихся домов в опустелых деревнях по Крымским степям тяжело напоминают о
страшной године.

Но как изобразить весь ужас и все очарование степей?
«Кто хочет понять поэта, пусть идет в страну, где пел поэт».
Кто хочет постигнуть страну, пусть сживется с природою страны.

Много было жизни среди этих степей, много приволья для кочевых народов. Передвигаясь из одной части света в другую, они останавливались здесь; основывали свои кочевые царства, вели тяжелые войны с азиатскими и европейскими государствами; многие занимались земледелием и сбывали избыток хлеба греческим торговцам; имели свои города и свои временные и постоянные кладбища.
По взморью чужеземцы устраивали города – и слава о них доходила до отдаленных стран тогдашнего мира.

Но беспрерывные войны, но враждебные племена, выдвинутые обстоятельствами или прихотью из степей Средней Азии, изменяли или лучше устраивали обычный ход дел, заступали одни место других, гнали побежденных в пустыни Севера и в ущелья соседних гор, и в даль Европы.
Так переходили племена и, изменяя свое настоящее, изменялись сами, и шли по неисповедимым путям Провидения. Из праха их жизни возникала жизнь новая, и посреди нашего настоящего лежат грустные остатки их городов; везде видны следы жилья, и повсюду разбросаны могильные курганы.

1838г.

 

 

Интерактивная карта погоды в мире

!!! Чтобы найти нужное вам место, просто передвигайте карту в окошке с помощью зажатой левой кнопкой мышки.